— Неплохо, — сказал Кубанский. — Совсем неплохо.
Довольные, они пошли к батарее, расположенной в соседнем овражке, и остановились в недоумении. На батарее была давно позабытая радостная суета общих сборов. В лунном свете мельтешили фигуры людей, слышались оживленные голоса.
— Что это они?
— Должно быть, решили, что поход, раз трактора подали.
— Но ведь команды не было.
— Должно быть, на всякий случай. Чтобы не мешкать, когда будет команда.
Истосковались, — вздохнул Кубанский.
— Истосковались. Командой «Вперед» сейчас можно мертвых поднять.
Как не хотелось давать отбой! Сами они, комбат и политрук, измаялись, изождались в обороне. Но война еще и тем страшна, что не позволяет расслабиться в мечтах, хотя б на миг пусть бесплодной иллюзией дать отдых до предела натянутым нервам.
После разбора учения, после недожога ужина, Кубанский вышел из душной землянки старшего по батарее, собираясь сейчас же отправиться обратно на свой НП. Полная луна, окруженная сияющими кружевами облаков, ворожила над замеревшей землей, и ничто не нарушало ее чар — ни крики, ни выстрелы. Он постоял, зажмурившись, подняв лицо к этому свету, а когда открыл глаза, увидел перед собой будто из-под земли вынырнувшего человека в длиннющей, до пят, шинели, круглого от пододдетых одежек.
— Дозвольте спросить, товарищ лейтенант?
Кубанский узнал подносчика Яремного, недавно прибывшего на батарею. Был он «с хвостом», как выразился особист, что означало: побывал в плену. Тогда же Кубанский начистоту поговорил с ним и узнал, что еще в первый месяц войны, выходя из окружения, Яремный напоролся на немцев. Гнали его через лес, а чтобы не шел налегке, заставили тащить пулемет, без патронов, разумеется. Через полчаса немцы, в свою очередь, напоролись на засаду, и его освободили. Но плен, хоть и получасовой, есть плен, начались допросы. Яремный рассказал все, как было, и услышал неожиданное: «Ты сволочь, раз помогал немцам нести пулемет!» С тех пор, куда бы ни попадал, особисты с особым пристрастием приглядывались к нему, а он маялся: правильно ли сделал, рассказав все без утайки? С одной стороны — как не рассказать, свои же, а с другой — если бы промолчал про пулемет, никто бы этого и не знал…
— Спрашивай, — поморщился Кубанский, подумав, что речь опять о той маете.
— Я не спрашивать, я попросить хочу… Не знаю можно ли… Но если можно, похороните меня на ГРЭС.
— Чего?! — Он оглянулся на вышедшего следом Лозова. Политрук загадочно улыбался, видно, был в курсе дела.
— Я ведь здешний, севастопольский, на ГРЭС до войны работал. Там и посейчас мои друзья…
— Ты чего, наркомовских перебрал?
— Оно конечно… Я ведь и сам понимаю… Но если сейчас не попросить, то потом-то уж не попросишь.
— Когда «потом»?! — неожиданно для себя заорал Кубанский. — Мы на войне — не забыл?! Может завтра не то, что завещания исполнять, но и вообще хоронить некому будет!…
— Сделаем, — вмешался политрук и похлопал бойца по плечу. — Я не забуду. Все, что можно будет, сделаем.
Боец отошел, и фигура его почти сразу растворилась в колдовском сумраке лунной ночи.
— Твоя недоработка, комиссар, — сказал Кубанский. — Что он, помирать собрался? К бою надо готовиться, а не к похоронам.
— Человек есть человек…
— Прав особист. Если уж заведется червоточинка, так надолго.
— А у тебя? — неожиданно спросил Лозов.
— Что у меня?
— Тобой тоже особисты интересовались.
— Что-то ты, комиссар, не то говоришь.
— Давно хотел сказать тебе, да все откладывал. Помнишь, в декабре приказ не выполнил?
— О смене позиции? Так ведь на другую ночь выполнил.
— А днем за тобой из особого отдела приходили.
— Ерунда какая-то, — отмахнулся Кубанский.
— Мы так и сказали: ерунда. Все, кто был на батарее, так и сказали.
— А они что?
— Собрались к тебе на НП идти, да посмотрели издали, что там, на высоте, творилось, и ушли.
— Чего ж ты мне раньше не сказал?
— Зачем? Отдельные промахи человека не так опасны, как смута, поселившаяся в его душе.
— Хитер ты, комиссар.
— Да уж какой есть…
Посмеялись, похлопали друг друга по плечам и разошлись.
Запарившись на крутых и скользких подъемах, Кубанский добрался до своего НП, ввалился в теплую землянку. Спать совсем не хотелось. Он снова вышел, подышал морозным воздухом, послушал ночь и, вернувшись, сел к столу, подвинул коптилку и раскрыл книгу, накануне принесенную ему старшиной. Это оказались сказки Гофмана, сразу же захватившие его своей мрачной таинственностью. «Что-то ужасное вторглось в мою жизнь, — читал он. Мрачное предчувствие страшной, грозящей мне участи стелется надо мной, подобно черным теням облаков, которые не проницает ни один приветливый луч солнца…»