— Храбрая ты! — сказал он, с удовольствием пересыпая карандаши в коробке.
— Ой, что вы, трусиха я, — девушка махнула обеими руками. — Сижу и трясусь, как овечий хвост.
Дверь толкнулась от ветра, и девушка напряглась вся, сжалась, — не от взрыва ли?
— Так ты себя совсем перепугаешь.
— А как же не бояться-то?
— А так вот, не бойся и всё.
— А вы разве не боитесь? Там, на фронте?
— Мы?…
Он задумался. Как не бояться? Все боятся смерти. Но страшнее выказать эту боязнь. Лучше умереть, чем струсить…
— Ваня! — ревниво позвала Нина, и он замер от новой волнующей интонации, прозвучавшей в ее голосе, от такого домашнего слова «Ваня». — Посмотри, что я для тебя нашла.
Он не сразу даже и понял, что Нина держала в руках. Оказалось галстук, ярко красный довоенный галстук.
— Зачем он мне?
— Ну, тогда трость. Ты, наверное, хорошо будешь выглядеть с тростью. А еще соломенную шляпу.
— Хорош, я буду, заявившись таким во взвод.
Девушка-продавщица весело захохотала, должно быть, представив себе эту картину.
— А больше ничего нету.
Он оглядел прилавок: в самом деле, ничего. Лежали детские переводные картинки, почтовые марки, ссохшаяся липкая бумага для мух, какие-то хозяйственные металлические подставки, огромные, неизвестно для чего сделанные такими, пуговицы.
— Давай уж галстук. Выну в свободную минуту, погляжу, вспомню.
— Бумагу все берут, — подсказала девушка. — И карандаши. Письма писать будете.
— Пудреницу давай. И картинки. Пригодятся.
Он посмотрел на Нину. Продавщица тоже посмотрела на нее, все поняла и покраснела.
Рассовав по карманам покупки, они пошли к берегу, возле которого, метрах в десяти, стояла мраморная колонна с бронзовым орлом наверху, и еще издали увидели над морем группу немецких самолетов. То, что это немецкие — сомнений не было, — наши таким скопом не летали.
Слева, из-за мыска, отсекавшего бухту от моря, вынырнули два наших истребителя, затем еще два, и Иван, только что оглядывавшейся, куда бы укрыться, не тронулся с места. Он был уверен: пусть немецких самолетов больше, но и четыре истребителя не пустят врага в город, не дадут испортить такой день.
Светило солнце, зеленели уцелевшие деревья на бульваре, а над морем, совсем близко, крутилась, гудела, трещала пулеметными очередями привычная для севастопольцев карусель воздушного боя…
XIV
В густом предрассветном сумраке краснофлотцы крепили грузы по-штормовому, подолгу возились у щелястых бочонков, поставленных на попа.
Чего везем? — бодро спросил чей-то молодой голос.
— Чего надо, то и везем, — недобро буркнул краснофлотец.
— Бомбы, не видишь что ли? — ответил другой голос, низкий, рассудительно-спокойный, принадлежавший, как определила Сарина, пожилому красноармейцу.
— Мы что же, на бомбах поедем?
— Не поедем, а пойдем.
— Один хрен, все тама будем. Скажи лучше, когда пойдем-то?
— Как управимся.
— А когда вы управитесь?
Что ответил краснофлотец, Сарина не расслышала, в этот момент над головой гулко хлопнула дверь.
— Так возьмете или не возьмете? — осипши, срываясь на фальцет, крикнул кто-то.
— Нет, не возьму. — Голос флотского командира звучал уверенно, бескомпромиссно.
— Так и доложить?
— Так и доложите своему начальству.
— Послушайте, товарищ командир. Осталось всего несколько бомб, не везти же их обратно.
— Да куда я их дену?! Вся палуба завалена бомбами.
— А вот тут, под лестницей.
Сарина отступила, вжалась спиной в какую-то шину, стала совсем не видной в сумраке, укутавшем корабельные надстройки.
— Под трапом люди.
— Мы потеснимся, — сказал пожилой красноармеец.
— Давай, чего там, — поддержал молодой. — С бомбой в обнимку, не с бабой, без волнительности.
— Ишь, осмелел, — недовольно проворчал пожилой. И подытожил: — Что сверху она, что снизу — все одно нехорошо.
— Ну, глядите, — помолчав, сказал флотский командир. — Заштормит, как бы они вам мужское начало не прищемили.
— А нам оно ни к чему теперь. В Севастополе другое начало в цене.
— Ну, глядите, чтоб не ныть потом…
Сарина, совсем собравшаяся было идти в каюту, где поместило ее корабельное начальство, замерла в своей нише. Захотелось послушать, что еще скажут про Севастополь. Но разговоров больше не было. Вскоре лебедка один за другим бухнула на палубу два щелястых бочонка. Краснофлотцы засунули их под трап, подоткнули с боков, захлестнули тросами, притянули к стойкам.