К его удивлению телефонная трубка отозвалась хриплым и злым голосом:
— Акулов? Чего молчишь? Почему не отвечаешь?
— Я не Акулов.
— Кто же ты?
— Мишин я.
— Какой-такой Мишин. Дай трубку Акулову.
— Тут все убитые.
— А ты кто такой?
— Я же говорю — Мишин. Флотские артиллеристы мы. Командуйте.
— Как это командуйте?!
— С кем я говорю? — раздраженно закричал Костя.
— Командир батареи лейтенант Кубанский.
— Прекрасно, товарищ лейтенант. Командуйте. Трое нас. С гаубицей управимся, не беспокойтесь…
Он ждал, что этот неизвестный комбат сейчас дико обрадуется, — нежданно-негаданно объявился готовый расчет, — но услышал крик и ругань:
— Не смейте подходить к орудию! Ни в коем случае! Я запрещаю! Запре-ща-ю!…
В трубке звонко треснуло и затихло. Недоуменно переглядываясь, друзья выползли из полуразрушенной землянки и затоптались возле гаубицы, не зная, что теперь делать. Теперь получалось, что они во время боя удрали в тыл…
Снаряд рванул перед бруствером, заставил плюхнуться на землю. Прогремел еще один взрыв и еще. Осколки хлестали по щиту, визжали над головой, смачно врезались в рыхлый грунт. Ни у кого не было фронтового опыта, но тут они поняли: бьет танк. Заставив себя поднять головы, они и в самом деле увидели танк, идущий прямо на них. До танка было еще далеко и вполне можно было успеть развернуть гаубицу и врезать ему.
— Какой тут запрет?! — заорал Мишин. — К орудию!
И ухватил рукоятку станины. Но тут кто-то налетел на него сзади, оттолкнул. Неизвестно откуда взявшийся лейтенант с пушечками на петлицах был то ли бледен, то ли запылен. И если бы не орден Красной Звезды, блестевший новенькой эмалью на его гимнастерке, Костя, пожалуй, не поглядел бы на звание, сказал, что о нем думает.
Снова ухнул снаряд за бруствером, заставил всех пригнуться.
— Я сказал — нельзя! Какого черта! — кричал лейтенант, оказавшийся у земли почти нос к носу с Мишиным.
— Танки же! — в свою очередь закричал Мишин. — Мы же артиллеристы!…
— Ты посмотри на дульный срез, если артиллерист.
Ствол орудия был опущен, посмотреть одно мгновение. Недоверчиво оглядываясь на лейтенанта, Мишин прополз вперед, помедлив, встал в рост и похолодел от того, что увидел: на дульном срезе была глубокая вмятина, металл бугром выпятился внутри ствола. И если бы он тогда поторопился, выстрелил, снаряд тут бы, в стволе, и разорвался.
Быстро глянул на танк. Тот стоял, скособочившись, и горел: видно, кто-то достал его гранатой или бутылкой с горючкой.
— Чего ж теперь? — спросил, снова присев возле лейтенанта.
— Ночью срежем конец ствола и снова будем стрелять. Одно орудие осталось от батареи, только одно, кроме этого! — внезапно закричал он, словно Мишин был виноват в этом.
Лейтенант сиял с гаубицы панораму, уложил ее в ящик, кивнул всем троим:
— Пошли, у меня артиллеристов не хватает.
— Мы бы с удовольствием…
— Пошли, потом разберемся.
Они выбрались из окопа, внезапно услышали частый посвист пуль и припустили бегом. Метров двести виляли от куста к кусту, ухнули в глубокую воронку, огляделись. И не увидели рядом Кости Мишина. Вскинулись к краю воронки, да поди-ка разгляди что-нибудь в этом хаосе земляных бугров, ободранных взрывами кустов, вывороченных деревьев.
Лейтенант протянул руку к видной отсюда гаубице, сказал неуверенно:
— Там он… остался.
Поперек лафета, где еще несколько минут назад ничего не было, теперь что-то лежало.
— Это же Костька! — закричал Шурыгин и засучил ногами по осыпи воронки, торопясь выбраться. Лейтенант дернул его за ногу, стащил обратно.
— Гляди! — Он взял у Залетаева винтовку, бросил ее на край воронки, щелкнув прицельной планкой, поставил прицел.
На краю окопа над гаубицей вставал на одно колено немец, поднимал автомат. Лейтенант выстрелил, и немец кувырнулся в окоп.
— Костьку ранило! — заходился в крике Шурыгин и бился лбом о комковатый грунт. — А мы… а мы… удрали, бросили!…
Новый выстрел заставил его вскинуть голову. — Костя Мишин, — теперь не оставалось сомнений, что это он, — стоял, навалившись на казенник гаубицы, а в окоп один за другим прыгали через бруствер немцы.