Вдруг Мишин откинулся всем телом. В то же мгновение на стволе гаубицы ослепительно блеснуло, и тяжелый удар взрыва скакнул через головы затаившихся в воронке людей.
— Костька-а! — тонко закричал Шурыгин. Он выскочил из воронки и побежал к окопу.
Если бы он обернулся, то увидел бы, что и лейтенант и Заметалин бегут следом. И еще бегут невесть откуда взявшиеся бойцы, бегут прямо на белые вспышки немецких автоматов…
Этой ночью начальник штаба армии генерал Крылов сам сделал в журнале боевых действий очередную запись: «Линия фронта на 15 июня не изменилась. Наши части прочно удерживают прежние позиции». Первую такую запись за все дни июньских боев.
Первую и последнюю.
VIII
Очередной минометный налет застал санинструктора старшего сержанта Абросимову на открытой местности. Ей показалось, что не сама прыгнула в окоп, а кинуло ее взрывом. Камнем рухнула вниз, сильно ушиблась и заплакала. Но тут же умолкла, увидев перед собой трупы связистов. Из четырех жив был только один, белый, как мел, с черным от крови плечом он одной рукой переключал связь.
Торопливо она разрезала гимнастерку, и сама побелела: в раздувшемся плече торчал большой осколок.
— В санчасть, в санчасть! — захлопотала Абросимова.
— Куда?! — заорал связист.
— У тебя же осколок, большой осколок, его надо удалить.
— Удаляй! — снова в голос закричал связист. Видимо ему трудно было говорить, легче кричать. — Тащи, тебе говорят!
Она попыталась удалить осколок пинцетом, но ткань оплыла и осколок, застрявший в кости, не поддавался. Тогда связист протянул ей плоскогубцы.
Вырвав осколок, она чуть не упала в обморок. — Всего навидалась, но такое даже ей было непереносимо. Быстро перевязала плечо, машинально все твердя свое: «В санчасть, в санчасть!…»
— Привяжи руку, чтоб не мешала, — потребовал связист, кусая совсем обескровившиеся губы.
Бинтом прикрутила его руку к груди и, непрерывно оглядываясь, выползла из окопа. И все звучал в ее ушах утихающий голос:
— «Чайка» «Чайка», я «Коршун»… На «Фиалке» обрыв, пошлите…
…Кровавые зори стлались над Балаклавскими высотами, переходили в черные грохочущие дни. О наступлении вечера можно было судить лишь по тому, что ослабевали бомбежки и обстрелы.
Этой ночью Абросимова добралась до расположения пулеметной роты, сняв надоевшую за день каску, спустилась в подвал бывшей совхозной постройки. На патронном ящике сидел над стеариновой плошкой пожилой боец, шевеля губами, писал письмо. Другой брился, разглядывая себя в осколке зеркала. Слой табачного дыма плавал под потолком, заставлял пригибаться.
— Товарищ политрук, к нам гости! — крикнул кто-то.
— Откуда? — послышалось из темноты.
К ней вышел грузноватый человек, которого она считала хорошим своим знакомым: знала его еще по довоенным временам.
— Почему ходите без каски, товарищ старший сержант? — строго спросил политрук.
Она не ждала такой встречи, растерялась.
— Так ночью же… не опасно.
— На войне в любое время опасно.
— Особенно здесь, в подвале, — ехидно ответила она, вспомнив связиста, которого перевязывала днем.
— Попрошу без каски в расположении моей роты больше не появляться.
— Пожалуйста, — обиделась она и повернулась, чтобы уйти? Понимала: политрук не в духе, — да и можно ли быть в духе при таких боях, при таких потерях? — но все не могла успокоиться. Ладно бы кто другой.
Из темноты крикнули дурашливо:
— Ой, сестричка, плохо себя чувствую.
— Нездоровится? — резко спросила она.
— Мне всегда нездоровится, когда вижу сестричку.
— Это пройдет. Вот начнется обстрел и сразу пройдет.
Вышла на воздух и сразу услышала вкрадчивый шелест шального снаряда, машинально присела. Взрыв огненно блеснул в темноте, и когда глаза снова пригляделись, увидела распростертое на земле тело. Подбежав, сразу поняла: боец мертв. Искала рану и не могла найти. Наконец, разглядела на виске черную точку: разорвавшийся вдалеке снаряд догнал бойца крохотным осколком.
Подошли несколько человек. По голосу она узнала командира полка подполковника Рубцова.
— Я им все время говорю: не снимайте каску, не снимайте каску, — оправдывался политрук.
Абросимова думала, что Рубцов сейчас начнет выговаривать ей, поскольку она тоже была без каски, но Рубцов только вздохнул. Наклонился, посмотрел в лицо убитого и встал, заговорил о пулеметных точках — главной опоре всей обороны полка.