Иногда Аггуль удивлялась, почему остальные люди не ощущают мысли так остро. Едва оказавшись в комнате, где юноши готовились к занятиям, Аггуль сама едва не закричала от боли, а он сидел, читая книгу с совершенно невозмутимым видом. Внешне спокоен и рассудителен, но внутри… Боги, что она там увидела. Нищета, голод, поседевший в 30 лет отец, скорее напоминавший семидесятилетнего старика, мать, повредившаяся умом, старшие братья, умершие от голода, необходимость прятаться, сидеть тихо и не шуметь, чтобы не дай Боги не помешать проезжающим благородным. И это лишь малая часть. Аггуль видела его прошлое своими глазами. Мать, отдающая ребенку засохший черный хлеб, который она отобрала у собаки. Мальчик видит ее искусанные руки, запекшуюся кровь, видит и понимает, как достался этот хлеб. Он уже многое понимал, но ничего не мог сделать. Не сделал и в ту ночь. Ужас сковал шестилетнего ребенка. Крики родителей, крики благородных — все тогда смешалось. Но страх был сильнее. Энки не хотел умирать. Хотел жить, даже такой жизнью, жизнью отверженного. Возможно, именно это и спасло ему жизнь. Те люди вряд ли бы пощадили и его.
Тогда, слушая госпожу Бахти, Аггуль смотрела жизнь мальчика, на первый взгляд такого безмятежного. Старейшина видела его сердце, все до мельчайших подробностей. В тот момент, когда он увидел мертвых родителей, в его душе впервые зародилась ненависть. Впервые! Как такое могло быть? Этот ребенок никогда никого не презирал. Даже когда у них не было еды, даже во время болезни матери. Видя горе родителей, хоронивших детей, он и тогда не испытывал ненависть. Боль, одна боль… Но вид мертвых, неподвижных людей, единственных близких Энки, заставил испытать горечь этого чувства.
Аггуль видела, что натура мальчика борется с всепожирающим ощущением, сам по себе Энки очень добрый и понимающий юноша. Но частые кошмары, в которых родители то протягивали к нему руки, то укоризненно смотрели на него, словно обвиняя в трусости не давали ему покоя, не позволяли жить свободным. Аггуль знала, что еще мешает ему. В ту ночь маленький Энки дрожащими маленькими руками вытащил из тела отца кинжал, на рукоятке которого был изображен орел, взмывающий ввысь. Старейшина ко Арджит знала, кому принадлежит этот кинжал. Знала она и то, что Энки согласился войти в ее семью лишь с одной надеждой, пусть затаенной, едва различимой, но все же надеждой мести. И, тем не менее, ненависть, месть не были всепоглощающими. Аггуль сумела разглядеть в его душе самое важное. Энки всегда мечтал о большой семье и уютном доме, хороших друзьях, мечтал, чтобы его дети ночью не вскакивали с криком от ужаса. Заглянув еще глубже, Аггуль не столько увидела, сколько ощутила едва уловимое стремление помогать другим людям, знакомым и незнакомым. Однако эти мысли были спрятаны Энки так глубоко, что возможно разглядеть их могла только старейшина ко Арджит, обладающая древними знаниями.
Устало откинувшись на спинку кресла, Аггуль отложила последнюю изученную бумагу. Спина и руки ныли, старейшина чувствовала усталость, от которой нельзя было избавиться. Аггуль ко Арджит предвидела неминуемый конец. Ее тело не выносило нагрузки и сопротивлялось работе по 16 часов в сутки. Телу хотелось отдыха, но дух не позволял. Возможно, если бы Аггуль взяла передышку, она почувствовала бы облегчение. Но старейшина не могла себе этого позволить. Слишком много ей предстояло сделать.
«Мне нужен всего лишь год. Один год», — думала она.
Стук в дверь отвлек ее, и, крикнув «Войдите!», Аггуль приняла соответствующее положение, чтобы даже слуги не догадались, как ей плохо.
В комнату вошел Магур. Поклонившись, он сказал:
— Извините, что помешал вам.
— Не стоит, Магур. Как дети?
— Госпожа Айа и госпожа Хина уже спят.
— Хорошо. Как их успехи?
— Все учителя хвалят их за трудолюбие. И, позвольте, госпожа, отметить необычайный дар госпожи Айи.
— Ты присматриваешь за ними, Магур, хотя прямого приказа не получал. Я тебе очень благодарна, — сказала Аггуль, — дар Айи я увидела сразу, — продолжала старейшина, — девочка очень талантлива. А как же Хи? Ничего не заметил?
— Пока не могу сказать ничего определенного, госпожа.
— Ну что же, подождем. Им не обязательно всем иметь дар. Я выбрала их не поэтому.