Ученики прошли мимо, не удостоив никого взглядом. Даже Абени облегченно вздохнула, стоило им скрыться за поворотом.
— Кто они? — спросила Эна, и Дан вздрогнул, прислушиваясь.
— Лучше тебе не знать.
— Но всё же? Мне показалось, что их боятся…
— Тебе не показалось. Они ужасные люди. Скажем так, побочная ветвь семьи старейшины. Ты ведь знаешь, что у Эрагаля был дальний родственник…
— Говорят, никакой он не дальний, — встряла Оста, — а просто внебрачный…
— Молчи уже!
Оста пристыженно замолчала.
— Так вот, тот с кинжалом — его внук, вроде бы. Несмотря на то, что они не из главной семьи, они никогда не общаются с главной семьей, не присутствуют на собраниях, не решают ничего в совете. Но не потому что не могут, а потому что не хотят. Они отвечают за северный уголок Балии, и, что они там творят — ведомо лишь Богам.
Эна удивленно покачала головой. Об этом она даже не слышала.
Дан же развернулся и ушел, ничего не сказав сестре. Сейчас он плохо что понимал, почти ничего не слышал. Мысли закружились вихрем, доставая из глубин сознания самое страшное, скрытое ото всех. Молодой человек уперся лбом в холодную стену и сжал зубы, но воспоминания не обманешь. Они могут поблекнуть, но они всегда с нами, незримые стражи прошлого.
Темная комната без единой свечи, оглушающий шум грозы за окном, резкие раскаты грома, яркая, слепящая молния. Но еще громче крики людей на улице. Точнее нелюдей, отверженных. Толпа хорошо одетых юношей окружила седого мужчину и женщину, настолько истощенную, что та даже не могла стоять на своих ногах. Мужчина, одетый в простые штаны из мешковины и непонятного цвета рубаху, полностью промок. Длинные нечесаные волосы, некогда темные, теперь больше напоминали белую иссохшую траву. У его ног сидела в грязной луже женщина, ее лицо не выражало ничего: ни отчаянной надежды, ни способности сопротивляться сильным мира сего. Полное равнодушие и принятие своей судьбы. Она рождена, чтобы стать лишней, никому не нужной. Но выражение лица мужчины было совершенно иным. Плотно сжатые губы и сведенные брови, его глаза пылали такой яростью, что оставалось удивляться, как эти благородные юнцы могут безбоязненно смотреть на него.
— Эй, ты, отродье, прими свою участь, — закричал один из молодых людей.
— Да! Нам выпала нелегкая задача очистить город от грязи. Падай на колени перед благородным родом, жалкая тварь! — выпалил другой.
Круг все больше и больше сужался. Бедняк пятился, закрывая собой безразлично смотрящую на события, женщину.
Один из юношей в темном костюме, вышитом серебром, выхватил шпагу и неловко размахивая ей, бросился вперед. Однако нанести удар не успел, его левую руку перехватил отверженный и, что было сил, оттолкнул нападавшего, от чего тот не сумев удержаться, рухнул в грязь.
Вопль негодования подстегнул остальных участников самосуда к решительным действиям. Двое схватили женщину, седой мужчина, полностью потеряв над собой контроль и озверев, бросился к ним, ничего не видя перед собой. Не добежав несколько шагов, он рухнул на мостовую.
Алый ручеек крови смешался с дождевыми потоками. Из спины у пожилого человека торчал витой серебряный кинжал. В глазах женщины мелькнул ужас, стена равнодушия рухнула, и дикий вопль потряс улицу. Но никто не вышел, никто не открыл окна. Только гром и молния стали свидетелями второго зверского убийства.
Отряхнув богатые костюмы, молодые люди, довольные собой, пошли в совершенно другую часть города, планируя хорошо отметить прошедшее событие. Их веселые крики и шутки еще слышались на улице, когда из ветхого домика вышел худенький темноволосый мальчик лет пяти. Он видел ужасную рану отца, казалось, что даже его седые волосы стали красными. Но больше всего его поразила мать. Открытые глаза, в которых читался страх, поглощающий, бесконечный, страх перед благородными семьями, перед мальчишками, которым она годилась в матери. Ее взгляд дрогнул, и к мальчику потянулась окровавленная рука…
Что-то изменится в жизни, но что-то — никогда. Он всегда будет это помнить, всегда будет знать. Это его ноша, от которой не укрыться и не спрятаться.
На рукояти был изображен орел, взмывающий ввысь. Разве это не иронично, что благородная птица является символом убийц его родителей?
— Дан?
Юноша вздрогнул и повернулся к сестре.
— Ты такой бледный! Что случилось?