— Я-то думал, ты таверну купишь или виноградник, если денег хватит, и проведешь остаток дней в пьяном блаженстве.
— Осталось только дом завести, чтобы мне было куда прийти, — сказал Макрон и подмигнул. — Твое-то будет прекрасно смотреться у тебя дома. Чтобы Луций им любовался, пока расти будет. Может, даже воодушевит парня, и он последует твоему примеру. Тогда тебе будет чем гордиться.
Катон понял, что еще не раздумывал об этом, и слова друга застали его врасплох. Хотел ли он такой жизни для своего сына? Всех тех тягот и опасностей службы на границах империи, когда не знаешь, в какой момент нападут варвары, когда в северных провинциях зимой холодно и голодно, а в пустынях востока летом жарко и пить нечего? Луций еще совсем малыш, так трудно представить его взрослым, живущим тяжелой жизнью воина. Да и подвергать сына опасностям Катону тоже не хотелось.
Хотя были в армейской службе и те моменты, которые Катон ценил. Товарищество, умение лицом к лицу встречать невзгоды и преодолевать их, испытывать пределы своей выносливости, телесной и душевной. Именно армейская служба сделала его таким, какой он теперь. Прежде он был книжным юношей, с презрением относившимся к грубым реалиям жизни. Если бы отец не послал его служить в легионе, он вполне мог бы до конца дней своих работать мелким чиновником на службе у императора или, что хуже, у таких как Нарцисс и Паллас. Или стать одним из тех, кто по приказу хозяев следит за людьми, готовый вонзить им нож в спину, если этих людей сочтут угрозой для императора или империи в целом. Тем самым человеком, каких он и Макрон по праву презирали. «Действительно, армия сделала меня таким, какой я есть, — подумал Катон. — Армия и лучший друг, Макрон». Он искоса поглядел на Макрона, который восхищенно глядел на награду. Да, если Луций станет таким, как Макрон, Катон действительно будет очень горд.
— Счастливый ты человек, Катон, — сказал Макрон, прерывая его размышления. — Хотел бы я иметь сына. Честно. Здорово было бы, если бы у меня был такой мальчишка, как Луций.
— Еще не поздно, брат. Просто найди себе женщину и женись.
— Легче сказать, чем сделать. Трудно найти хорошую женщину.
Подумав о Юлии, Катон ощутил, что ему будто воткнули нож в живот.
— Да…
Макрон заметил напряжение в его голосе и с тревогой поглядел на Катона. Но прежде, чем он успел что-либо спросить, раздался грохот колес. Повернувшись, они увидели повозку с пленными, которая въехала в ворота храма. Как только последний из воинов получил от императора свою награду, золотую гривну, отряд преторианской гвардии принялся стаскивать пленных с повозки. Затем их отвели в заднюю часть платформы, где ожидал своей очереди Полидор. Толпа приветствовала радостными криками последнего из воинов. Дождавшись, пока награжденный уйдет назад, Полидор вышел вперед и выбросил вверх сжатую в кулак руку.
Радостные крики превратились в оглушительный рев. Затем Полидор посмотрел на императора.
Клавдий дал толпе время поорать, а затем кивнул распорядителю. Полидор выкрикнул приказ конвою пленных, и гвардейцы вытолкали вперед Каратака и его родных. Гвалт толпы стал еще громче при виде униженного врага.
— Не уверен, что хочу быть свидетелем этой части празднества, — тихо сказал Катон другу.
— Почему? Он сам шел к этому, с того самого момента, как решил поднять оружие против нас и попытаться сразиться с легионами. Он или мы, Катон, все просто. Кроме того, тебе отлично известно, что, если бы мы поменялись с ним местами, нас ждал бы куда более отвратительный конец. Помнишь те гигантские человеческие фигуры, плетенные из прутьев, в которых они заживо сжигали пленных? Так ведь?
— Я помню, — ответил Катон, вздрогнув от одного воспоминания. — Но это были друиды, а не Каратак.
— Конечно, он и его воины всего лишь носили головы наших парней в качестве трофеев. Так что прости меня, если я не стану лить слез по нему. Если бы он сдался несколько лет назад, избавив нас от последующего кровопролития, возможно, я думал бы иначе.
Катон не стал отвечать на хладнокровную тираду своего друга. «Интересно, — подумал он, — неужели я сентиментален». Возможно, Макрон прав, что не чувствует жалости по поводу смерти врага Рима. На войне нет места сентиментальности, и те, кто вел ее и проиграл, не имеют права рассчитывать на пощаду со стороны победителей.
Когда пленники оказались на обозрении у огромной толпы, собравшейся на Форуме, Полидор дал знак палачу, и его помощникам занять свои места. При виде механизма для удушения вопли толпы стали еще более безумными и кровожадными, точно так же как толпа наслаждалась кровью, проливаемой гладиаторами в цирке. Та же самая дикарская жажда видеть страдания и смерть, и Катон ощутил презрение к тем, кто громче всех требовал смерти. Когда механизм приготовили, а палач стал рядом с ним, Клавдий встал с трона и оглядел свой народ с величественным презрением. Все умолкли, выжидающе глядя на него.