Клавдий развел руки, будто обнимая кого-то, и глубоко вдохнул, чтобы обратиться к своему народу слабым визгливым голосом от усилий говорить громче, чтобы его услышали.
— Пришло время стать свидетелями окончательного уничтожения нашего величайшего врага, Каратака, короля британских варваров. Долгое время он сопротивлялся нашим легионам, неоднократно тесня их, но, в конце концов, ничто не устоит перед могуществом Рима и волей Юпитера, Всемогущего и В… В… Величайшего!
В поддержку ему толпа радостно закричала.
— Но п… прежде чем я оглашу судьбу этого человека, Каратака, и его семьи, не хочет ли пленник сказать покорившим его Сенату и народу Рима свое последнее слово?
Эти слова эхом отразились от возвышающихся базилик, храмов и императорского дворца, окружающих Форум, и толпа воззрилась на одинокую фигуру Каратака, стоящего отдельно от своих родных. Бритт не стал стараться, чтобы скрыть свое презрение к немощному императору и тем, кто окружал его. Но потом его взгляд упал на Катона, и они недолго смотрели в глаза друг другу. Затем Каратак отвернулся, обращаясь к Клавдию и собравшейся толпе и стараясь по возможности охватить взглядом всех.
— Я ваш пленник, как и мои родные. Вам решать мою судьбу по праву завоевателей.
Он на мгновение замолчал, а затем обратился к толпе:
— Пусть это будет моим заветом, прежде чем я присоединюсь к духам моих праотцов, великих королей и князей моего народа. Я Каратак, король катувеллаунов, самого могущественного племени в Британии… до того как легионы Цезаря высадились на наших берегах. Мы были гордым народом, воинственным, нам не было равных в битве. Мы подчинили себе триновантов, кантиев и атребатов, сделав их нашими подданными. Когда Рим вторгся в наши земли, именно на меня смотрели как на вождя, в котором возникла нужда…
Он поднял скованные руки и потряс цепями.
Макрон усмехнулся.
— Чтоб меня, скромный парень, правда?
Катон поглядел на Макрона с легким раздражением.
— Он скоро умрет, Макрон. Позволь ему сделать это с достоинством.
— Сойдет. Если он только не собирается уморить нас скукой в отместку.
Макрон уже размышлял о предстоящих плотских утехах, после того как закончится триумф и пир.
Каратак опустил кулак и продолжил, намного мягче и тише:
— Трижды мы сходились с вами в битве — и трижды были разгромлены, прежде чем пала наша столица, Камулодун. Даже когда нас было больше, мы проигрывали бой вашим легионам. Это правда, что римскому воину нет равных в мире. Он лучше вооружен, лучше обучен и более дисциплинирован, чем любой другой. Нет равных легионерам на поле боя.
— В этом он совершенно прав, — сказал Макрон.
— Точно, — тихо согласился Катон. — Но римские командующие — совсем другое дело.
Макрон выразительно хмыкнул, соглашаясь.
Каратак сделал глубокий вдох.
— Побежденные на поле боя, мы продолжали бороться все последующие годы. Иногда нам сопутствовал успех. Но в наших сердцах всегда оставались честь и желание жить свободными. Задолго до того, как ваши легионы ступили на наши земли, я слышал о величии Рима. Читал о прекрасных городах и сказочных богатствах. Почему же, когда у вас и так столько много всего, вы решили завоевать наши убогие хижины? Прежде чем вы пришли в Британию с войной, я мог бы прийти в этот город в качестве союзника, а не пленника. Но теперь я перед вами, побежденный и униженный. Когда-то у меня было множество коней, тысячи соратников и огромное богатство. Не задумывались ли вы, что я не желал все это терять? Если вы желаете править всеми, следует ли из этого, что все должны согласиться стать вашими рабами? Если бы я решил сдаться сразу же, тогда ни мое долгое сопротивление Риму, ни ваша слава победы надо мной не стоили бы того великого триумфа, который вы празднуете ныне. А еще правда в том, что если меня и моих родных казнят сегодня, то вся память об этом исчезнет.
Каратак повернулся, обращаясь к императору:
— С другой стороны, если ты выкажешь милосердие и позволишь нам жить, то мы останемся вечным примером милосердия, величия и цивилизованности Рима. Великий Цезарь, я, Каратак, последний из королей катувеллаунов, молю тебя пощадить нас.