В этот же короткий период мне пришлось побывать в узбекском суде. Там слушалось «дело» жен моих товарищей. Судья объявил:
— За продавание и вязание кофточек гражданки Финн и Загруди (Згуриди) приговариваются…
Тут я не выдержал, вскочил и выхватил револьвер:
— Мужья этих женщин воюют, защищая вас, здесь сидящих! Их жены — своим трудом — пытаются прокормить детей, а вы их за это судить?!
— Нет, нет! Не волнуйтесь! — засуетился судья. — Мы только попугать!..
— Не «пугать», а помогать надо эвакуированным, потерявшим кров и кормильцев! — грозно изрек я.
— Да, да! Помогать будем! Спрячь револьвер!..
Однажды, приехав в Москву, если не ошибаюсь, для доставки на завод нескольких подшибленных танков, я попал на заседание, где занимавший видное положение в области культуры некто Храпченко разглагольствовал с трибуны о патриотизме.
Накануне я случайно встретился с родственницей Достоевского, которая пригласила меня к себе. Жила она в полуподвале в ужасающих условиях и на иждивенческую карточку. Я поделился, чем имел, с несчастной женщиной. А на этом собрании не выдержал и попросил слова. Я пристыдил руководство культурой, которое не удосужилось помочь правнучке великого русского писателя и она почти погибает от недоедания. Сказал, что можно было бы ее — женщину уже пожилую — переселить из подвала!
На что рассерженный Храпченко с трибуны провозгласил:
— Позор! Писатель Прут видит нашу действительность из арьергарда!