Я же с места выкрикнул:
— Из арьергарда виднее, какое говно находится в авангарде!
На следующий же день Храпченко пожаловался на меня в Министерстве культуры. На что ему было сказано:
— А вы ведите свои дела так, чтобы у писателей не было причин вас обзывать!
Однако с помощью «затаившего на меня хамство» Храпченко мое пребывание в столице значительно сократилось, и я вновь оказался на фронте.
Положительным в моем скверном положении было то, что, находясь на переднем крае, я был совершенно свободен в отношениях с начальством. Не только «на этой» но и «на той» стороне мои «мальчики» работали вместе с разведротой.
После взятия Берлина нашу дивизию направили в Чехословакию. Мы участвовали в освобождении Праги и спасли этот прекрасный город от уничтожения.
В Чехословакии наши разведчики донесли, что рядом находится концентрационный лагерь с французскими узниками. Гитлеровцы запланировали перед своим уходом сжечь всех пленных в газовых печах.
В два часа ночи мы направились к лагерю. Наше появление оказалось для фашистов неожиданным (большинство лагерного начальства уже сбежало).
Когда мы открыли двери первого барака, я увидел католического священника в полосатой лагерной одежде, который отпускал грехи приготовившимся к смерти «прихожанам».
Разглядев в полутьме советское обмундирование, священник бросился ко мне с криком:
— Арм! Арм! (Оружие! Оружие!)