Я их окликнул. Когда они увидели меня, бросились в гостиницу и через минуту были в моем номере, а я — в их объятиях. Мы по-братски расцеловались, счастливые, что вернулись после такой войны живыми домой.
Совершенно естественно, каждый из нас пришел не совсем целым. Они оба были ранены в боях, а я — дважды контужен, да плюс — перелом ноги, который сделал мою левую короче, да кровоподтек, о котором я упоминал, рассказывая о случае в берлинском метро.
— Так куда идут мои друзья-товарищи? По своим домам?
— Нет. Домов нет… И родителей наших нету…
— Что такое?!
— Их прятали соседи, но кто-то выдал… — Оба капитана были евреями: и Герман, и Цушко…
— Куда же вы так решительно шагали?
— Мы идем к владыке.
Архиепископ Таврический и Крымский располагался в Пушкинской церкви, ибо, уходя, немцы взорвали одесский собор.
Я спрашиваю:
— Так зачем вы идете к владыке?
— Он знает, кто выдал!
— Не может быть!
— А вот нам сказали — точно.
— Хорошо. Тогда я пойду с вами.
— Будем очень рады, Иосиф Леонидович! Идемте!
Мы пошли. Церковь помещалась в конце улицы, почти около вокзала.
На звонок дверь нам открыл служка. Мы сказали, что идем к владыке. Нас повели…
Владыко оказался тучным человеком с бородой, как у Карла Маркса.
Офицеры представились. Я — тоже. Он протянул руку. Они руку ему поцеловали, я — пожал.
Владыко спросил:
— Чего пришли, дети мои?
Они сказали:
— Внести деньги на восстановление храма.
— Сколько вносите?