Ной поднял моего брата, чтобы перехватить удобнее, и я едва-едва (плечо вопило от мучительной боли) ухитрялась держать Джозефа. Ной вскарабкался вверх по берегу, забрал его у меня, снова поднял, и мы побежали.
Когда мы добрались до автомобиля Ноя, тот опустил Джозефа на заднее сиденье, потом забрался в машину сам. Я почти рухнула на пассажирское кресло, внезапно начав дрожать в облепившей тело мокрой, холодной одежде. Ной включил обогреватель на полную мощность, вдавил в пол педаль газа и гнал, как маньяк, пока мы не добрались до шоссе 75.
Небо все еще было темным. Ровный шум мостовой под покрышками грозил убаюкать меня, несмотря на мучительную боль в плече. Как я ни устраивалась на сиденье, плечо все равно оказывалось не под тем углом. Когда Ной обхватил меня рукой, положив пальцы на мою шею, я закричала. Глаза Ноя участливо расширились.
— Плечо, — сказала я, вздрагивая.
Потом оглянулась назад. Джозеф все еще не шевелился.
Ной придерживал руль коленями, пока пальцы его легко пробегали по моей ключице, а потом по плечу. Он исследовал его темными от грязи пальцами, и я прикусила язык, чтобы не завопить.
— Оно вывихнуто, — тихо сказал Ной.
— Откуда ты знаешь?
— Оно висит. Разве ты не чувствуешь?
Я бы пожала плечами, но… Да.
— Тебе придется отправиться в больницу, — сказал Ной.
Я закрыла глаза. Люди без лиц появились в темноте, столпились у моей постели, толкали меня. Я неистово потрясла головой.
— Нет. Никаких больниц.
— Сустав надо вправить.
Ной прощупал мышцы, и я подавилась всхлипом. Он убрал руку.
— Я не хотел сделать тебе больно.
— Знаю, — сказала я сквозь слезы. — Дело не в этом. Я ненавижу больницы.
Я начала дрожать, вспоминая тот запах. Иглы. А потом нервно засмеялась, потому что сегодня меня чуть не сожрала гигантская рептилия, но иглы каким-то образом казались страшнее.
Ной провел рукой по челюсти.
— Я могу его вправить, — глухо сказал он.
Я повернулась на сиденье, из-за чего подавилась болью.
— Правда? Ной, ты серьезно?
Лицо его потемнело, но он кивнул.
— Это было бы… Пожалуйста, сделай это!
— Будет больно. Ты понятия не имеешь, насколько будет больно.
— Мне все равно, — едва дыша, сказала я. — Мне не будет больнее, чем в больнице.
— Необязательно. Они могут дать тебе какие-нибудь лекарства. Болеутоляющие.
— Я не могу отправиться в больницу. Не могу. Пожалуйста, Ной, сделай это. Пожалуйста!
Ной метнул взгляд на часы на приборном щитке, потом проверил зеркало заднего вида. Вздохнул и свернул с шоссе. Когда мы въехали на пустую, темную парковку, я проверила заднее сиденье. Джозеф все еще не очнулся.
— Давай, — сказал Ной, вылезая из машины.
Я последовала за ним, и он запер за нами дверцы. Мы прошли немного, потом Ной остановился под спутанными ветвями деревьев за торговым центром. Он закрыл глаза, и я заметила, что руки его сжались в кулаки. Мускулы на предплечьях напряглись. Он бросил на меня мрачный взгляд.
— Иди сюда, — сказал Ной.
Я подошла к нему.
— Ближе.
Я сделала еще шаг, но солгала бы, если бы сказала, что мне не было страшно. Сердце гулко стучало в груди.
Ной вздохнул и подошел ко мне вплотную, потом встал так, что грудь его коснулась моей спины. Я чувствовала, как он крепко прижался ко мне, и задрожала. То ли из-за того, что стояла на улице в мокрой одежде, то ли из-за того, что чувствовала его за собой, не знаю.
Ной обхватил меня поперек груди, вдоль ключицы, а вторую руку подсунул мне под мышку, так, что его ладони почти соприкасались.
— Стой неподвижно, — прошептал он.
Я молча кивнула.
— Тогда хорошо. Один, — негромко проговорил он мне в ухо, защекотав его.
Я чувствовала, как сердце мое бьется под его предплечьем.
— Два.
— Подожди! — сказала я, запаниковав. — Что, если я завоплю?
— Не вопи.
А потом мой левый бок вспыхнул болью. Добела раскаленные искры взорвались у меня в глазах, я почувствовала, как колени подогнулись, но так и не почувствовала под собой земли. Меня уносило прочь, я видела лишь темноту, глубокую и непроницаемую.
Я очнулась, ощутив, как машина разворачивается на тротуаре, и подняла глаза — мы проезжали под знаком выезда.
— Что случилось? — пробормотала я.
Мои волосы стали жесткими в теплом воздухе, и грязь, запекшаяся на них, похрустывала.
— Я вправил тебе плечо, — сказал Ной, глядя на светлеющую дорогу впереди. — И ты упала в обморок.
Я потерла глаза. Боль в плече утихла до тупого, пульсирующего нытья. Я взглянула на часы. Почти шесть утра. Если это происходит по-настоящему, мои родители скоро проснутся. А Джозеф уже проснулся.
— Джозеф! — сказала я.
Он улыбнулся мне.
— Привет, Мара.
— Ты в порядке?
— Да. Только слегка устал.
— Что случилось?
— Думаю, я просто упал в канаву на футбольном поле, где вы, ребята, меня и нашли, — сказал он.
Я украдкой бросила взгляд на Ноя. Он встретился со мной глазами и еле заметно покачал головой. Как он мог думать, что Джозеф на такое купится?
— Странно, я даже не помню, как туда пошел. А как вы меня нашли, ребята?
Ной потер лоб грязной ладонью.
— Догадались, — ответил он, избегая моего пристального взгляда.
Джозеф посмотрел прямо на меня, но обратился к Ною:
— Я даже не помню, как послал тебе эсэмэску, чтобы ты меня забрал. Должно быть, я сильно ударился головой.
Наверное, то была еще одна ложь в придачу к той, которую рассказал ему Ной о футбольном поле. И по взгляду Джозефа было видно, что он не поверил ни тому, ни другому. Однако он как будто подыгрывал лжи.
Поэтому я тоже подыграла.
— Болит? — спросила я.
— Немножко. И вроде бы слегка тошнит. Что я скажу маме?
Ной смотрел только вперед, ожидая, пока я приму решение. И было ясно, о чем спрашивает Джозеф: должен ли он выдать меня и Ноя. Должен ли он довериться нам. Потому что я знала: если Джозеф выложит родителям ту ложь, которую рассказал ему Ной, мама полностью потеряет над собой контроль. Абсолютно.
И она будет задавать вопросы. Вопросы, на которые, как сказал Ной, он не смог бы ответить.
Я оглянулась на младшего брата. Он был грязным, но в полном порядке. Скептически настроенным, но необеспокоенным. Неиспуганным. Но если я расскажу ему правду о случившемся — что некий незнакомец увез его, связал и запер в сарае посреди болот, — что эта правда сделает с ним? Как он тогда будет выглядеть? Мне вспомнилось пепельно-бледное, подавленное лицо Джозефа в больничном покое после того, как я обожгла руку, вспомнилось, как он сидел в больничном кресле, маленький и напряженный. Это было бы еще хуже. Я могла представить лишь несколько вещей более травмирующих, чем похищение, и знала по опыту, как трудно оправиться от чего-то подобного. Если Джозеф вообще смог бы оправиться.
Но, если не рассказать ему, значит, не рассказать и матери. Только не после ожога руки. Не после таблеток. Она бы никогда мне не поверила.
Поэтому я приняла решение. Я посмотрела на Джозефа в зеркало заднего вида.
— Не думаю, что мы должны об этом упоминать. Мама распсихуется, я имею в виду, по-настоящему распсихуется. Может, она испугается слишком сильно, чтобы позволить тебе и дальше играть в футбол, понимаешь?
Во мне вспыхнула вина, когда я произнесла эту ложь, но правда сломала бы Джозефа, а я не собиралась так с ним поступать.
— А папа, наверное, подаст на школу в суд или сделает еще что-нибудь в этом роде. Может, ты просто вымоешься снаружи под душем у бассейна, отправишься в постель, а я расскажу маме, что ты плохо чувствовал себя вчера вечером и попросил меня тебя забрать?