Но просто без клавиатуры безумно холодно рукам.
27–28 февраля 2006 года
Недогумилев
Погляди: моя реальность в петлях держится так хлипко —Рухнет. Обхвачу колени, как поджатое шасси.Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.Не проси об этом счастье, ради Бога, не проси.
Дышишь мерно, пишешь мирно, всё пройдет, а ты боялась,Скоро снова будет утро, птичка вон уже поёт;А внутри скулит и воет обессилевшая ярость,Коготком срывая мясо, словно маленький койот;
Словно мы и вовсе снились, не сбылись, не состоялись —Ты усталый дальнобойщик, задремавший за рулём;Словно в черепной коробке бдит угрюмый постоялец:Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём.
Слушай, нам же приходилось вместе хохотать до колик,Ты же был, тебя предъявят, если спросит контролёр?Я тебя таскаю в венах, как похмельный тебяголик,Всё ещё таскаю в венах. Осторожней, мой соколик.У меня к тебе, как видишь, истерический фольклор.
Из внушительного списка саркастических отмазокИ увещеваний – больше не канает ничего.Я грызу сухие губы, словно Митя Карамазов,От участливых вопросов приходя в неистовство.
Ведь дыра же между ребер – ни задраить, ни заштопать.Ласки ваши бьют навылет, молодцы-богатыри.Тушь подмешивает в слезы злую угольную копоть.Если так черно снаружи – представляешь, что внутри.
Мальчик, дальше, здесь не встретишь ни веселья, нисокровищ.Но я вижу – ты смеёшься, эти взоры – два луча.
Ты уйдёшь, когда наешься.Доломаешь. Обескровишь.Сердце, словно медвежонка,За собоюВолоча.
19 марта 2006 года
Продолжение следует
Дробишься, словно в капле луч.Как кончики волос секутся —Становишься колючей, куцей,Собой щетинишься, как бутсой,Зазубренной бородкой – ключ.
И расслоишься, как ногтейКрая; истаешь, обесценясь.Когда совсем теряешь цельность —Безумно хочется детей.
Чтоб вынес акушер рябойГрудного Маленького Принца, —Чтоб в нём опять соединитьсяСо всей бесчисленной собой.
Чтоб тут же сделаться такой,Какой мечталось – без синекдох,Единой, а не в разных нектах;Замкнуться; обрести покой.
Свыкаешься в какой-то мигС печальной мудростью о том, какМы продолжаемся в потомках,Когда подохнем в нас самих.
Ночь 11–12 апреля 2006 года
Хорошо, говорю
Хорошо, говорю.Хорошо же, я им шепчу.Все уже повисло напаутинке.
– Хорошо, говорю. Хорошо, говорю Ему, – Он бровями-тучами водит хмуро. – Ты не хочешь со мной водиться не потому, что обижен, а потому, что я просто дура. Залегла в самом отвратительном грязном рву и живу в нем, и тщусь придумать ему эпитет. Потому что я бьюсь башкой, а потом реву, что мне боль но и все кругом меня ненавидят. Потому что я сею муку, печаль, вражду, слишком поздно это осознавая. Потому что я мало делаю, много жду, нетрудолюбива как таковая; громко плачусь, что не наследую капитал, на людей с деньгами смотрю сердито. Потому что Ты мне всего очень много дал, мне давно пора отдавать кредиты, но от этой мысли я ощетиниваюсь, как ёж, и трясу кулаком – совсем от Тебя уйду, мол!..
Потому что Ты от меня уже устаёшь. Сожалеешь, что вообще-то меня придумал.
Я тебе очень вряд ли дочь, я скорее флюс; я из сорных плевел, а не из зёрен; ухмыляюсь, ропщу охотнее, чем молюсь, всё глумлюсь, насколько Ты иллюзорен; зыбок, спекулятивен, хотя в любой русской квартире – схемка Тебя, макетик; бизнес твой, поминальный и восковой – образцовый вполне маркетинг; я ношу ведь Тебя распятого на груди, а Тебе дают с Тебя пару центов, процентов, грошей? – Хорошо, говорю, я дура, не уходи. Посиди тут, поговори со мной, мой хороший.
Ты играешь в огромный боулинг моим мирком, стиснув его в своей всемогущей руце, катишь его орбитой, как снежный ком, чувством влеком, что все там передерутся, грохнет последним страйком игра Твоя. Твой азарт уже много лет как дотлел и умер. А на этом стеклянном шарике только я и ценю Твой гигантоманский усталый юмор.
А на этом стеклянном шарике только Ты мне и светишь, хоть Ты стареющий злой фарцовщик. Думал ли Ты когда, что взойдут цветы вот такие из нищих маленьких безотцовщин. Я танцую тебе, смеюсь, дышу горячо, как та девочка у Пикассо, да-да, на шаре. Ты глядишь на меня устало через плечо, Апокалип сис, как рубильник, рукой нашаря. И пока я танцую, спорю, кричу «смотри!» – даже понимая, как это глупо, – всё живет, Ты же ведь стоишь ещё у двери и пока не вышел из боулинг-клуба.