Непоэмание

11 августа 2006 года

Прощание с юностью

Летит с ветвей ажурный лист
Приходит осень. Зябко ёжась,
Садится юный журналист
Искать фуллтаймовую должность.

Да, он, трепло и егоза,
Берётся, наконец, за дело.
Не хочет быть как Стрекоза,
Что лето красное пропела,
А тут зима катит в глаза.

Он алчет славы и бабла.
Свою визитку; пропуск; статус.
Сменить весёлую поддатость
На деловое бла-бла-бла.

Сменить куртёнку на гвозде
На пиджачок, лэптоп и туфли.
Пельмени, что давно протухли —
На шведские столы везде.

Он спит до трёх и пьёт до ста
Бутылок в год, но – не тоска ли? —
Он хочет, чтоб его пускали
В партеры и на вип-места.

Так сладко жизнь его течёт
И так он резв и беззаботен.
Но хочет в месяц двести сотен
И чтоб везде ему почёт.

Чтоб офис, годовой баланс,
А не друзья, кабак и танцы.
Ему так мил его фриланс —
Но толку что с его фриланса?

Да, прозы требуют года.
Он станет выбрит и хозяйствен.

Сегодня с милым распиздяйством
Он расстаётся навсегда.

14 августа 2006 года

То заплачет, как дитя

Ревёт, и чуть дышит, и веки болезненно жмурит,
Как будто от яркого света; так стиснула ручку дверную —
Костяшки на пальцах белеют; рука пахнет мокрой латунью.
И воду открыла, и рот зажимает ладонью,
Чтоб не было слышно на кухне.
Там сонная мама.
А старенькой маме совсем ни к чему волноваться.

Ревёт, и не может, и злится, так это по-бабьи,
Так это дурацки и детски, и глупо, и непоправимо.
И комьями воздух глотает, гортанно клокочет
Слезами своими, как будто вот-вот захлебнётся.
Кот кругло глядит на неё со стиральный машины,
Большой, умноглазый, печальный; и дёргает ухом —
Снаружи-то рыжим, внутри – от клеща почерневшим.

Не то чтоб она не умела с собою справляться – да сдохли
Все предохранители; можно не плакать годами,
Но как-то случайно
Обнимут, погладят, губами коснутся макушки —
И вылетишь пулей,
И будешь рыдать всю дорогу до дома, как дура,
И тушью испачкаешь куртку, как будто штрихкодом.

Так рвёт трубопровод.
Истерику не перекроешь, как вентилем воду.

На улице кашляет дядька.
И едет машина,
По камешкам чуть шелестя – так волна отбегает.
И из фонаря выливается свет, как из душа.
Зимой из него по чуть-чуть вытекают снежинки.
Она закусила кулак, чтобы не было громко.
И правда негромко.

Чего она плачет? Чёрт знает – вернулась с работы,
Оставила сумку в прихожей, поставила чайник.
– Ты ужинать будешь? – Не буду. – Пошла умываться,
А только зашла, только дверь за собой затворила —
Так губы свело,
И внутри всю скрутило, как будто
Бельё выжимают.
И едет по стенке, и на пол садится, и рот зажимает
ладонью,
И воздухом давится будто бы чадом табачным.

Но вроде легчает. И ноздри опухли, и веки,
Так, словно избили; глядит на себя и кривится.
Ещё не прошло – но уже не срывает плотины.
Она себя слушает. Ставит и ждёт. Проверяет.
Так ногу заносят на лёд молодой, неокрепший,
И он под подошвой пружинит.

Выходит из ванной и шлепает тапками в кухню,
Настойчиво топит на дне своей чашки пакетик
Имбирного чаю. Внутри нежило и спокойно,
Как после цунами.

У мамы глаза словно бездны – и всё проницают.
– Я очень устала. – Я вижу. Достать шоколадку?..
А вечер просунулся в щелку оконную, дует
Осенней прохладой, сложив по-утиному губы.
Две женщины молча пьют чай на полуночной кухне,
Ломают себе по кирпичику от шоколадки,
Хрустя серебристой фольгою.

18 августа 2006 года

Last Summer Evening

Друг друговы вотчины – с реками и лесами,
Долинами, взгорьями, взлётными полосами;
Давай будем без туристов, а только сами.
Давай будто растворили нас, погребли
В биноклевой мгле.
Друг друговы корабли.
Бросаться навстречу с визгом, большими псами,
Срастаться дверьми, широтами, адресами,
Тереться носами,
Тросами,
Парусами,
Я буду губами смугло, когда слаба,
Тебя целовать слегка в горизонтик лба
Между кожей и волосами.
В какой-нибудь самой крошечной из кают,
Я буду день изо дня наводить уют,
И мы будем слушать чаечек, что снуют
Вдоль палубы, и сирен, что из вод поют.
Чтоб ветер трепал нам чёлки и флаги рвал,
Ты будешь вести, а я отнимать штурвал,
А на берегу салют чтоб и карнавал.
Чтоб что-то брать оптом, что-то – на абордаж,
Чтоб нам больше двадцати ни за что не дашь,
А соль проедает руки до мяса аж.
Чтоб профилем в синь, а курсом на юго-юг,
Чтоб если поодиночке – то всем каюк,
Чтоб двое форева янг, расторопных юнг,
И каждый задира, бес, баловник небес,
На шее зубец
Акулий, но можно без,
И каждый влюбленный, злой, молодой балбес.
В подзорной трубе пунктиром, едва-едва —
Друг друговы острова.
А Бог будет старый боцман, гроза морей,
Дублёный, литой, в наколках из якорей,
Молчащий красноречиво, как Билл Мюррей,
Устроенный, как герой.
Мы будем ему отрадой, такой игрой
Дельфинов или китят, где-то у кормы.
И кроме воды и тьмы нет другой тюрьмы.
И нету местоимения, кроме «мы».
И, трюмы заполнив хохотом, серебром
Дождливым московским – всяким таким добром,
Устанем, причалим, сядем к ребру ребром
И станем тянуть сентябрь как тёмный ром
И тихо теплеть нутром.
И лунья ладонь ощупает нас, строга —
Друг друговы берега.
И вечер перчёным будет, как суп харчо.
Таким, чтоб в ресницах колко и горячо.
И Боцман легонько стукнет тебя в плечо: