Поговорить
Суть не в том, чтоб не лезть под поезд или знак «Не влезай – убьёт». Просто ты ведь не Нео – то есть, не вопи потом, как койот. Жизнь не в жизнь без адреналина, тока, экшена, аж свербит – значит, будет кроваво, длинно, глазки вылезут из орбит. Дух захватывало, прохладца прошибала – в такой связи, раз приспичило покататься, теперь санки свои вози. Без кишок на клавиатуру и истерик по смс – да, осознанно или сдуру, ты за этим туда и лез.
Ты за этим к нему и льнула, привыкала, ждала из мглы – чтоб ходить сейчас тупо, снуло, и башкой собирать углы. Ты затем с ним и говорила, и делила постель одну – чтобы вцепляться теперь в перила так, как будто идёшь ко дну. Ты ещё одна самка; особь; так чего поднимаешь вой? Он ещё один верный способ остро чуять себя живой.
Тебя что, не предупреждали, что потом тошнота и дрожь? Мы ж такие видали дали, что не очень-то и дойдёшь. Мы такие видали виды, что аж скручивало в груди; ну какие теперь обиды, когда всё уже позади. Это матч; среди кандидаток были хищницы ещё те – и слетели; а с ним всегда так – со щитом или на щите.
Тебе дали им надышаться; кислородная маска тьмы, слов, парфюма, простого шанса, что какое-то будет «мы», блюза, осени, смеха, пиццы на Садовой, вина, такси, – дай откашляться, Бог, отпиться, иже еси на небеси, – тебя гладили, воскрешая, вынимая из катастроф, в тебе жили, опустошая, дров подкидывая и строф; маски нет. Чем не хороша я, ну ответь же мне, Боже мой, – только ты ведь уже большая, не пора ли дышать самой. Бог растащит по сторонам нас; изолирует, рассадив. Отношения как анамнез, возвращенья – как рецидив.
Что тебе остаётся? С полки взять пинцетик; сядь, извлеки эти стёклышки все, осколки, блики, отклики, угольки. Разгрызи эту горечь с кофе, до молекулок, до частиц – он сидит, повернувшись в профиль, держит солнце между ресниц. Он звонит, у него тяжёлый день – щетину свою скребя: «я нашел у скамейки жёлудь, вот, и кстати люблю тебя». Эти песенки, «вот теперь уж я весь твой», «ну ты там держись».Все сокровища. Не поверишь, но их хватит тебе на жизнь.
12 октября 2006 года
Тык, пык, мык
Из лета как из котла протекла, пробилась из-под завала.А тут всё палят дотла, и колокола.
Сначала не помнишь, когда дома последний раз ночевала,Потом – когда дома просто была.Однако кроме твоих корабля да балаЕсть ещё другие дела.
Есть мама – на корвалоле, но злиться в силе,От старости не загнувшись, но огребя.Душа есть, с большим пробегом – её носилиЕщё десятки других тебя,
Да и в тебе ей сидеть осталось не так уж долго,Уже отмотала срока примерно треть,Бог стиснул, чревовещает ей – да без толку,Самой смешно на себя смотреть.
Дурацкая, глаз на скотче, живот на вате,Полдня собирать детали, чтоб встать с кровати,Чтоб Он тебя, с миллиардом других сирот,Стерёг, муштровал и строил, как в интернате.Но как-нибудь пожалеетИ заберёт.
16 октября 2006 года
Life As It Goes
Перевяжи эти дни тесёмкой, вскрой, когда сделаешься стара: Калашник кормит блинами с сёмгой и пьёт с тобой до шести утра; играет в мачо, горланит блюзы – Москва пустынна, луна полна (я всех их, собственно, и люблю за то, что все как один шпана: пусть образованна первоклассно и кашемировое пальто, – но приджазованна, громогласна и надира ется как никто).
Кумир вернулся в свой Копенгаген, ехиден, стрижен и большеглаз; а ты тут слушаешь Нину Хаген и Диаманду ещё Галас, читаешь Бродского, Йейтса, Йитса, днем эта книга, на вечер – та, и всё надеешься просветлиться, да не выходит же ни черта – всё смотришь в лица, в кого б залиться, сорваться, голо ву очертя.
Влюбиться – выдохнуть как-то злобу, что прёт ноздрями, как у быка: одну отчаянную зазнобу – сто шуток, двадцать три кабака, – с крючка сорвали на днях; похоже, что крепко держат уже в горсти; а тот, кого ты забыть не можешь, ни «мсти», ни «выпусти», ни «прости» – живёт, улыбчив, холён, рекламен и любит ту, что погорячей; благополучно забыв про пламень островитянских твоих очей.
Ты, в общем, целую пятилетку романов втиснула в этот год: так молодую легкоатлетку швыряет наземь в секунде от рекорда; встанешь, дадут таблетку, с ладоней смоешь холодный пот; теперь вот меряй шагами клетку своих раздумий, как крупный скот, мечись и громко реви в жилетку тому, кто верил в иной исход.
Да впрочем, что тебе: лет-то двадцать, в груди по жар, в голове фокстрот; Бог рад отечески издеваться, раз уж ты ждёшь от Него острот; Он дал и страсти тебе, и мозга, и, в целом, зрелищ огрёб сполна; пока, однако, ты только моська, что заливается на Слона; когда ты станешь не просто куклой, такой, подкованной прыткой вшой – тебя Он стащит с ладони смуглой и пообщается, как с большой.