Тебя не пустят – здесь всё по спискам, а ты же международным сыском пришпилен в комнатки к паспортисткам, и все узнают в тебе врага; а я тем более суверенна, и блокпосты кругом, и сирены, беги подальше от цесаревны, уж коли жизнь тебе дорога.
А сможешь спрятаться, устраниться да как-то пере сечёшь границу – любой таксист или проводница тебя узнает; мне донесут. Не донесут – так увидят копы, твоих портретов сто тысяч копий повсюду вплоть до степей и топей – тебя поймают, и будет суд.
И ладно копы – в газетах снимки, и изучаются анонимки, кто сообщит о твоей поимке – тому достанется полказны. Подружкам бывшим – что ты соврёшь им? Таких как ты мы в салатик крошим; ты дёшев, чтобы сойти хорошим, твои слащавости показны.
А криминальные воротилы все проницательны как тортилы, оно конечно, тебе фартило, так дуракам и должно везти; а если ты им расскажешь хитрость, что вообще-то приехал выкрасть меня отсюда – так они вытрясть сумеют мозг из твоей кости.
Шпана? – да что б ты ни предлагал им, ни лгал им – ты бы не помогал им; они побьют тебя всем кагалом, едва почуют в тебе гнильцу. А в забегаловку к нелегалам – так ты не спрячешься за бокалом, они читают все по лицу.
Да, к эмигрантам – так сколько влезет, они ведь только деньгами грезят, что пакистанец, что конголезец – тебя немедленно спустят с лестниц и у подъезда сдадут властям. Что бабка, согнутая к кошёлкам, что зеленщик, что торговка шёлком – все просияют, что ты пришёл к нам, здесь очень рады таким гостям.
И если даже – то здесь всё строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интерес ней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты всё помнишь, всё одолеешь и всё исполнишь, и доберёшься, и ровно в полночь мы с хода чёрного убежим.
27 февраля 2007 года
Чёлка
Это последний раз, когда ты попалсяВ текст, и сидишь смеёшься тут между строк.Сколько тебя высасывает из пальца —И никого, кто был бы с тобою строг.
Смотрят, прищурясь, думают – something’s wrong here:В нём же зашкалит радостью бытия;Скольким ещё дышать тобой, плавить бронхи,И никому – любить тебя так, как я.
День мерить от тебя до тебя, смерзатьсяВ столб соляной, прощаясь; аукать тьму.Скольким ещё баюкать тебя, мерзавца.А колыбельных петь таких – никому.
Чёлку ерошить, ворот ровнять, как сыну.Знать, как ты льнёшь и ластишься, разозлив.Скольким ещё искать от тебя вакцину —И только мне её продавать в розлив.
Видишь – после тебя остаётся пустошьВ каждой глазнице, и наступает тишь.«Я-то всё жду, когда ты меня отпустишь.Я-то всё жду, когда ты меня простишь».
* * *
А ведь это твоя последняя жизнь, хоть сама-то себе не ври.Родилась пошвырять пожитки, друзей обнять перед рейсом.Купить себе анестетиков в дьюти-фри.Покивать смешливым индусам или корейцам.
А ведь это твоё последнее тело, одноместный крепкий скелет.Зал ожидания перед вылетом к горним кущам.Погоди, детка, ещё два-три десятка лет —Сядешь да посмеёшься со Всемогущим.
Если жалеть о чём-то, то лишь о томЧто так тяжело доходишь до вечных истин.Моя новая чёлка фильтрует мир решетом,Он становится мне чуть менее ненавистен.
Всё, что ещё неведомо – сядь, отведай.Всё, что с земли не видно – исследуй над.Это твоя последняя юность в конкретно этойНепростой системе координат.
Легче танцуй стихом, каблуками щёлкай.Спать не давать – так целому городку.
А ещё ты такая славная с этой чёлкой.Повезёт же весной какому-тоДураку.
2 марта 2007 года
* * *
И когда вдруг ему казалось, что ей стало больше лет,Что она вдруг неразговорчива за обедом,Он умел сгрести её всю в охапку и пожалеть,Хоть она никогда не просила его об этом.
Он едет сейчас в такси, ему надо успеть к шести.Чтобы поймать улыбку её мадонью,Он любил её пальцы своими переплестиИ укрыть их другой ладонью.
Он не мог себе объяснить, что его влечётВ этой безлюдной женщине; километромРаньше она клала ему голову на плечо,Он не удерживался, торопливо и горячоЦеловал её в темя.Волосы пахли ветром.
4 марта 2007 года