Тим, Тим.Мальчик в лавочке «интим».Окружён лютейшим порноИ притом невозмутим.
28 мая 2007 года
Отчерк
Было бельё в гусятах и поросятах – стали футболки с надписью «Fuck it all». Непонятно, что с тобой делать, ребёнок восьмидесятых. В голове у тебя металл, а во рту ментол. Всех и дел, что выпить по грамотной маргарите, и под утро прийти домой и упасть без сил. И когда орут – «ну какого черта», вы говорите – вот не дрогнув – «никто рожать меня не просил».
А вот ты – фасуешь и пробиваешь слова на вынос; насыпаешь в пакет бесплатных своих неправд. И не то что не возвращаешь кредитов Богу – уходишь в минус. Наживаешь себе чудовищный овер драфт. Ты сама себе чёрный юмор – ещё смешон, но уже позорен; все ещё улыбаются, но брезгливо смыкают рты; ты всё ждёшь, что тебя отожмут из чёрных блестящих зёрен. Вынут из чёрной, душной твоей руды. И тогда все поймут; тогда прекратятся муки; и тогда наконец-то будет совсем пора. И ты сядешь клепать всё тех же – слона из мухи, много шума из всхлипа, кашу из топора.
А пока все хвалят тебя, и хлопают по плечу, и суют арахис в левую руку, в правую – ром со льдом. И ты слышишь тост за себя и думаешь – Крошка Цахес. Я измученный Крошка Цахес размером с дом.
Слышишь всё, как сквозь долгий обморок, кому, спячку; какая-то кривь и кось, дурнота и гнусь. Шепчешь: пару таких недель, и я точно спячу. Ещё пару недель – и я, наконец, свихнусь.
Кризис времени; кризис места; болезни роста. Сладко песенка пелась, пока за горлышко не взяла.
Из двух зол мне всегда достаётся простоАбсолютная, окончательная зола.
«В какой-то момент…»
В какой-то момент душа становится просто горечью в подъязычье, там, в междуречье, в секундной паузе между строф. И глаза у неё всё раненые, все птичьи, не человечьи, она едет вниз по воде, как венки и свечи, и оттуда ни маяков уже, ни костров.
Долго ходит кругами, раны свои врачует, по городам кочует, мычит да ног под собой не чует.
Пьёт и дичает, грустной башкой качает, да все по тебе скучает, в тебе, родимом, себя не чает.
Истаивает до ветошки, до тряпицы, до ноющей в горле спицы, а потом вдруг так устаёт от тебя, тупицы, что летит туда, где другие птицы, и садится – её покачивает вода. Ты бежишь за ней по болотам топким, холмам высоким, по крапиве, по дикой мяте да по осоке – только гладь в маслянистом, лунном, янтарном соке. А души у тебя и не было никогда.
21 июня 2007 года
«Моё сердце тоже – горит как во тьме лучина…»
И сердце моё горячо,и уста медовы,А все-таки не заплачутобо мне мои вдовы.Барышни, имейте в виду:если затанцую перед вамивесенней птахой,шлите меня бестрепетно нахуй,И я пойду.
Моё сердце тоже – горит как во тьме лучина.Любознательно и наивно, как у овцы.Не то чтоб меня снедала тоска-кручина,Но, вероятно, тоже небеспричинноОбо мне не плачут мои вдовцы.
Их всех, для которых я танцевала пташкой, —Легко перечесть по пальцам одной руки;Не то чтоб теперь я стала больной и тяжкой,Скорее – обычной серой пятиэтажкой,В которой живут усталые старики.
Объект; никакого сходства с Кароль Буке,Летицией Кастой или одетой махой.Ни радуги в волосах, ни серьги в пупке.И если ты вдруг и впрямь соберёшься нахуй, —То мы там столкнёмся в первом же кабаке.
24 июня 2007 года
«Где твоё счастье…»
Где твоё счастье,что рисует себе в блокноте в порядке бреда?Какого слушает Ллойда Уэббера,Дэйва Мэтьюса,Симпли Рэда?
Что говорит, распахнув телефонный слайдер,о толстой тетке, разулыбавшейся за прилавком,о дате вылета,об отце?Кто ему отвечает на том конце?
Чем запивает горчащий июньский вечер —нефильтрованным тёмным,виски с вишнёвым соком,мохито, в котором толчёный лед(обязательно чтоб шуршал как морская мокрая галькаи чтоб, как она, сверкал)Что за бармен ему ополаскивает бокал?
На каком языке он думает? Мучительнейший транслит?Почему ты его не слышишь, на линии скрип и скрежет,Почему даже он тебя уже здесь не держит,А только злит?
Почему он не вызовет лифт к тебе на этаж,не взъерошит ладонью чёлкуи не захочет остаться впредь?Почему не откупит тебя у страха,не внесёт за тебя задаток?Почему не спросит: