Бывший после случайного секса-по-старой-памятиБерёт ее джинсы, идя открывать незваному визитёру.Те же стаканы в мойке, и майки в стирке, и потолки.И уголки у губ, и между губами теже самые кольца дыма; она надевает его, и они ей впору.А раньше были бы велики.
Старая стала: происходящее всё отдельнее и чужей.Того и гляди, начнёт допиваться до искажений, домиражей,до несвоих мужей,До дьявольских чертежей.
Всё одна плотва: то угрюмый псих, то унылый хлюпик.В кои-то веки она совсем никого не любит,Представляя собою актовый зал, где погашен свет.Воплощая Мёртвое море, если короткой фразой —Столько солей, минералов, грязей —А жизни нет.
Ну, какое-то неприкаянное тиреВместо стрелочки направленья, куда идти, да.Хорошая мина при этой её игреТянет примерно на килограмм пластида,Будит тяжкие думы в маме и сослуживцах.Осень как выход с аттракциона, как долгий спад.Когда-то-главный приходит с кухни в любимых джинсахИ ложится обратно спать.
22 октября 2007 года
Only Silence Remains
Да не о чем плакать, Бога-то не гневи.Не дохнешь – живи, не можешь – сиди язви.Та смотрит фэшн-тиви, этот носит серьгу в брови, —У тебя два куба тишины в крови.
Не так чтобы ад – но минималистский холод и неуют.Слова поспевают, краснеют, трескаются, гниют;То ангелы смолкнут, то камни возопиют —А ты видишь город, выставленный на mute.
И если кто-то тебя любил – значит, не берёг,Значит, ты ему слово, он тебе – поперёк;В правом ящике пузырёк, в пузырьке зверёк,За секунду перегрызающий провода.
Раз – и звук отойдёт, вроде околоплодных вод,Обнажив в голове пустой, запылённый сквот,Ты же самый красноречивый экскурсоводПо местам своего боевого бесславия – ну и вот:Гильзы,Редкая хроника,Ломаная слюда.
31 октября 2007 года
В кафе
Он глядит на неё, скребёт на щеке щетину, покуда несутсоте.«Ангел, не обжившийся в собственной красоте.Ладно фотографировать – по-хорошему, надо красками,на холсте.Если Господь решил меня погубить – то Он, как обычно,на высоте».
Он грызёт вокруг пальца кожу, изводясь в ожидании вискии овощей.«Мне сорок один, ей семнадцать, она ребёнок, а я кащей.Сколько надо ей будет туфель, коротких юбочек и плащей;Сколько будет вокруг неё молодых хлыщей;Что ты, кретин, затеял, не понимаешь простых вещей?»
Она ждёт свой шейк и глядит на пряжку его ремня.«Даже больно не было, правда, кровь потом шла два дня.Такой вроде взрослый – а пятка детская прямо,узенькая ступня.Я хочу целоваться, вот интересно, он еще сердится наменя?»
За обедом проходит час, а за ним другой.Она медленно гладит его лодыжку своей ногой.
4 ноября 2007 года
Колыбельная
А ты спи-усни, моё сердце, давай-ка, иди ровнее, прохожих не окликай. Не толкай меня что есть силы, не отвлекай, ты давай к хорошему привыкай. И если что-то в тебе жило, а теперь вот ноет – оно пускай; где теперь маленький мальчик Мук, как там маленький мальчик Кай – то уже совсем не твои дела.
Ай как раньше да всё алмазы слетали с губ, ты всё делало скок-поскок; а теперь язык стал неповоротлив, тяжёл и скуп, словно состоит из железных скоб. И на месте сердца узи видит полый куб, и кромешную тишину слышит стетоскоп. Мук теперь падишах, Каю девочка первенца родила.
Мы-то раньше тонули, плавились в этом хмеле, росли любовными сомелье; всё могли, всем кругом прекословить смели, так хорошо хохотать умели, что было слышно за двадцать лье; певчие дети, все закадычные пустомели, мели-емели, в густом загаре, в одном белье – и засели в гнилье, и зеваем – аж шире рта.
И никто не узнает, как всё это шкворчит и вьется внутри, ужом на сковороде. Рвётся указательным по витрине, да зубочисткой по барной стойке, не важно, вилами по воде; рассыпается корианд ром, пшеничным, тминным зерном в ворде, —
Мук, как водится, весь в труде, Кай давно не верит подобной белиберде. У тебя в электрокардиограмме одна сплошная,
Да, разделительная черта.
16 ноября 2007 года
«Ну и что, у Борис Борисыча тоже…»
Ну и что, у Борис Борисыча тоже много похожих песен.И от этого он нисколько не потерял.Он не стал от этого пуст и пресен,Но остался важен и интересен,Сколько б сам себя же ни повторял —К счастью, благодарный материал.