– Не знаю, не знаю... – пробормотал Федор Константинович, гоня от себя мысль о том, что в сорок третьем, в занятом немцами городе, среди огромного количества человеческих трагедий разыгралась еще одна и участниками ее были его отец, прятавшийся в сапожной мастерской, и Дмитрий Волонтир, бывший дворник, получивший при «новом порядке» почти безграничную власть над людьми.
Следователь молчал. Наверное, думал о том же. Потом сказал:
– Это – предположение, Федор Константинович. Фактов у меня нет. У вас, вижу, тоже. Так что оставим пока эту тему. – Он покрутил в руках карандаш и отбросил его в сторону. – Вернемся к дню сегодняшнему. Скажите, вы оказывали дочери материальную помощь?
– Какая там помощь, – подавленно отозвался Тихойванов. – Давал сколько мог...
– Когда и сколько в последний раз?
Тихойванов помялся, но, увидев, что следователь ждет, ответил:
– В январе. Семьдесят рублей. Внучке на фрукты...
– Вы же пенсионер, неужели у вас лишние деньги?
– Пенсия-то немаленькая, а на кого мне тратить... Да и дочери вечно не хватает. Что ж тут плохого?
– Ну, хорошо... А скажите, Федор Константинович, с Щетинниковой ваш зять ладил? Мирно они жили, не скандалили?
– С Щетинниковой? – удивился Тихойванов. – Да он ее просто не замечал.
– Ваша дочь сообщила нам, что последнее время Игорь хлопотал о санаторной путевке для Нины Ивановны. Правда это?
– Вы серьезно? – не поверил Федор Константинович. – Это какая-то ошибка.
– Почему вы так думаете?
– Да не приспособлен он для таких чувств. Путевку. Да он пальцем бесплатно не пошевельнет, а вы говорите – путевку! Был я у него как-то в ателье, чуть со стыда не сгорел. Приходит к нему знакомый, поздоровались за руку, по имени друг друга назвали, может, друзья даже. Так Игорь и меня не постеснялся, пятерку с него за обыкновенную вставку стекол взял. А по прейскуранту меньше рубля стоит!
– Вы хотите сказать, что у него не было настоящих друзей? – Следователь истолковал его слова по-своему.
Тихойванов задумался. Он вспомнил свадьбу, худенького однокурсника Игоря в строгом не по возрасту костюме, добрые его слова о товарище, вспомнил и то, как ждал этих слов он, отец невесты, чтобы укрепить свою веру в чистоту помыслов жениха...
– Вроде был один. Скуластенький такой... Манжула его фамилия. Учились они на одном факультете...
Заведующий был в командировке, и потому Сотниченко допрашивал работников «Оптики» в его кабинете. Первым вошел Щебенкин. Он поправил рыжие вьющиеся вихры, одернул халат и присел на краешек стула. Сообщая анкетные данные, он беспричинно улыбался, а когда Сотниченко начал задавать вопросы, рассмеялся:
– Да вы не обращайте внимания на журнал. Там расписываются все, кому не лень. Вы его видели, журнал этот? Час проставлен, а под ним подписи: опоздал на десять минут, а расписываешься под той же девяткой, что и все.
– Выходит, журнал – пустая формальность?
– Это как посмотреть, – жизнерадостно улыбнулся Щебенкин. – Можно очковтирательством назвать, а можно и борьбой за дисциплину. У нас борьбой называют. С другой стороны, все вроде правильно: опоздавших-то обычно не бывает, народ сознательный да и заинтересованный – работа стоит, кто ж ее за тебя сделает?
– Значит, пришел, расписался под девяткой, и все?
– Точно.
– И если кто-то опоздал, узнать об этом можно только по очередности подписей в журнале?
– Как по очередности? – не понял Щебенкин.
– Подпись опоздавшего стоит последней, правильно?
– Ну да, конечно. Я не сообразил.
– В графе за девятнадцатое подпись Красильникова в конце.
– Да зачем вам подпись? Я и так могу сказать: он пришел в одиннадцать. Я хорошо помню, его в тот день еще милиция забрала.
– Почему же ваш заведующий сказал, что Красильников пришел на работу без опоздания, ровно к девяти?
– Честь мундира бережет. – У Щебенкина на все был готов ответ. – И потом его самого на работе не было. Девятнадцатого у нас что? Среда! А по средам у Харагезова планерка в управлении. До одиннадцати.
– Вы это точно знаете или только предполагаете?
– Чего тут предполагать, если Игорь, когда опоздал, у меня лично спросил: «Начальство на месте?» Я сказал, что еще нет.