Только вечером, возвращаясь в общежитие (удивительно, но впервые вместе, хотя и жили все, как оказалось, в одном корпусе), ребята столкнулись в толпе на проходной с Антоном. Пришлось представлять и знакомить, куда деваться. Его-то где носило так долго, парад уже часа два-три как закончился…
- Ну что, как вам День Славы Империи у нас? – Антон, как и все прочие студенты и сотрудники Академии, одет был с иголочки и почти светился изнутри распирающей его торжественностью. Честно сказать, Пан и не заметил бы его среди окружавших парней в такой же темно-зеленой форме с треугольниками белых вставок на плечах, отчего в очередной раз укорил себя за невнимательность. Вот и ври после этого, что хочешь заниматься внедренным наблюдением.
- Познавательно, разумеется, - тотчас отозвался Колин, кстати, на удивление молчаливый сегодня, - кто бы мог подумать, что нам выпадет такая удивительная возможность увидеть обе стороны этого дня.
- И как вам такое сравнение обеих сторон?
- Познавательно, разумеется. - С многозначительной задумчивостью повторил Колин, направляясь к лифтам в конце коридора. - Вынужден вас покинуть, но мне на седьмой. – Ники проследовал за ним молча, едва кивнув на прощанье головой. Смешно, но Пан до сих пор не знал, на каком этаже обитает последний присоединившийся к их группе мальчишка. А Колину, видать, Штоф тоже с первого же взгляда не понравился. Что это вообще сейчас было?
Антон лишь молча качнул головой им вслед и вернулся к прерванному разговору. Только теперь, вернувшись в комнату, Пан понял, как устал за этот день – в кои-то веки более физически, чем морально. Ну вот, завтра второй выходной, свободный с утра и до вечера, – невиданная роскошь! – а Брант, видите ли, занят…
День этот, правда, как и следовало ожидать, пролетел молниеносно – в домашках, интернете и очередных (как всегда неудачных) попытках научиться нормально готовить еду. За окном весь день лило как из ведра – оно и не мудрено, здесь, значит, точно так же, как и в Среднем, разгоняют тучи, проливающие на следующий день утроенную порцию осадков… Пан подумал о метеостанции на крыше Академии, и что-то внутри него сжалось холодной тоской. Странно, но даже отсутствие Антона, снова невесть где пропадавшего в такую «чудную» погодку, отозвалось внутри мальчишки странным холодом. Как же всё-таки здорово было бы жить вот так в одной (или хотя бы соседней) комнате с Марком и не дергаться от каждого шороха…
Первый после праздничных выходных учебный день принес сюрприз столь неожиданный, что на первую пару часов вызвал одно лишь обескураженное недоумение, и только потом – бурю прочих эмоций: Бранта не было. Мастер Берген просто пришел и, ничего не объяснив, начал вести занятия, которые, можно сказать, испокон веков находились в распоряжении Алексиса, и это, наверное, стало первой причиной для немалого беспокойства, закравшегося в сердце Пана. Куда, провалиться Империи, он мог деться? Именно сейчас, после Дня Славы Империи… Однако его не было и на второй день, и на третий тоже, и постепенно эти непонимание и беспокойство сменились тихой паникой, сжигающей Пана изнутри. Что такого могло случиться там, на площади Учреждения, что теперь его?..
Нет, стоп, стоп. Когда убрали Оурмана, об этом, хоть и бестолково, но объявили сразу же, и кабинет его опечатали в тот же день. Кабинет Алексиса, кажется, пока в целости (Пан специально пару раз за день невзначай прошел мимо него, прислушиваясь и принюхиваясь), и Виктор Берген ничего такого о напарнике не говорил. И все же спросить у него хотя бы что-то казалось Пану безумием чистой воды, всё равно что с повинной прийти, а звонить или писать самому Алексису (чей «неопределяемый» в Среднем Секторе номер, оказывается, был совершенно свободно доступен в Высоком)… Ну, знаете, ли. Сегодня, расколоться Империи, уже не День Славы, чтобы быть таким легкомысленным. Но ведь второго числа утром он ответил. Нормально ответил «добрым утром» и краткой поздравительной фразой, а, значит, еще тогда все с ним было в порядке.
Или это мог быть не он? Он-то нормально обычно отвечать не умеет…
А если он не появится? Вообще, совсем. Мысль эта ожгла мальчишку, словно кипяток, но так же быстро и схлынула. Нет, невозможно. Если что-то, правда, случилось, Пан будет едва ли не первым, кто отправится на допрос следом за Алексисом, слишком уж много к чему можно придраться, просмотрев одни только записи камер. Постепенно на смену аффекту пришел страх, пришел тошнотворным холодом – страх от осознания собственной беспомощности в этой странной ситуации. Что он может сделать сейчас? Один против… неизвестно чего в этом проклятом, равно любимом и ненавистном ему Высоком Секторе. Может ли он хоть как-то помочь Алексису – или тот специально оставил его за бортом, чтобы не впутывать в собственные проблемы? Признаться, второй вариант, даже будучи куда более безобидным, чем первый, вызвал в Пане лишь еще большую волну внутреннего протеста.
Впервые за всё время пребывания здесь молчание остальных мальчишек, бывшее всегда единственной правильной линией поведения, показалось ему не более чем ребяческим малодушием. Потому что именно теперь, когда это по-настоящему важно для него, любой лишний произнесенный вслух вопрос привлечет за собой на фоне этого молчания слишком уж явный – и слишком ненужный – интерес к его скромной и, по большому счету, ничего не стоящей персоне. Этого Пан допустить не мог.
Думать о том, как все пойдет дальше без Алексиса, не хотелось – да и не представлялось. Никогда в жизни Пан не чувствовал себя таким безумно одиноким – особенно если перекладывать это состояние на всю жизнь вперед. Слова эти сознание воспринять упорно отказывалось. Хотя как иначе, если его… больше не будет? Пути назад из Высокого Сектора у мальчишки нет – а, значит, нет и выбора, есть только дорога вперед, продолжать, идти дальше, даже если сейчас у него нет ни малейшего представления, как это возможно. Не физически – морально. Остаются только Колин, Ники да Артур, а кто еще? Не Виктор же Берген. Впервые за все прошедшие месяцы Пан почувствовал себя в одном ряду с прочими мальчишками из группы, и удивился, насколько, оказывается, на самом деле всё это время был другим – и насколько еще более одинокими и потерянными все это время они должны были себя чувствовать.
Но самым же противным было, оказывается, другое – то, сколько предметов и мест в Академии (да и вообще в Высоком Секторе, как минимум в центральной его части) напоминали Пану о каких-то моментах, словах и взглядах, словно населяя их призраками, всплывавшими как нельзя более некстати. Ни на минуту не давая покоя. Сколько еще это продлится? А, может быть, это очередная проверка, испытание? Персонально для него, как же. И всё же, что он будет делать, останься один сейчас? Несмотря на то, сколь сильно не хотелось об этом даже думать, мысль возвращались к этой теме снова и снова, не оставляя мальчишку в покое.
Нет, не может быть. Не с ним. Как угодно, но не по-настоящему и не с ним. Он точно вернется. Обязательно.
Кажется, даже после того, что произошло во время грозы, паранойя не накрывала парня так сильно, как теперь. Ждать было невыносимо. Ждать невесть чего, замыкаться на одном и том же раз за разом, зацикливаться всем своим существом так, что весь мир вокруг исчезал – исчезал не на пустых словах, но по-настоящему, отчего, выныривая, становилось почти страшно. И тогда хотя бы ненадолго этот страх помогал осознать себя живым – ровно до того момента, когда снова становилось плевать, плевать на всех и вся вокруг. А мысли – мысли, чувства, всё существо – вновь возвращались к своему. Беспомощность сводила мальчишку с ума. Сперва бурым комом неясной хандры наползало смутное неудовольствие – почти необъяснимое, апатичное недовольство каждой мелочью, на существование которой прежде ты никогда не обращал и не обратил бы внимания. А потом, через недолгую раздражительность, гневом клокочущую где-то между грудью и горлом, за сжатыми зубами, приходило отчаяние. Темное отчаяние, опускавшее руки, не оставляющее сил и трезвого рассудка делать то, что необходимо было делать. Что, проклятье, что могло случиться с ним, что никто опять ничего не объясняет?