«Ох, Алексис Брант, появись только, ну я тебе и устрою».
========== Глава 40 [Человеческое] ==========
Сказать, что Ия жалела обо всем, что произошло на День Славы Империи – да что уж там, куда раньше, всём, что происходило в её жизни уже несколько месяцев, - было бы, наверное, не вполне верно. Сожаления в ней не было – всё, что было сказано, должно было быть рано или поздно сказано, и лучше рано, чем поздно. Полгода, подумать только, полгода быть с человеком настолько близким, и при этом так толком его и не узнать – лишь придумать. Придумать себе после разговоров всё то, что казалось неоспоримой истиной, что казалось едва ли не сутью этого человека…
А на деле всё выходило по-другому.
На деле Ия не знала, что сказать – а, главное, как сказать это Ладе, - чтобы та услышала её, поняла её правильно, без домыслов, чисто… Чтобы задумалась над её словами, а не отвергла их столь безапелляционно и резко, как она сделала это теперь. Ия не жалела ни о сказанном, ни о своих слезах, внезапной истерикой забивших горло, ни даже о приступе отчаянной злости, звавшей её действительно бросить всё как есть и уйти, но что-то не давало ей сделать этого. И теперь, возвращаясь в рутину школьных будней, возвращаясь к отчетам и домашним заданиям, думать о Ладе было всё сложнее – а выбросить из головы и вовсе невозможно. Что делать дальше, Ия не знала. Как отделить то, что она сама придумала себе в образе любимой девушки, от того, что было в ней на самом деле, как объяснить, что вкладывала в свои слова совсем иной смысл… И, если они так и не услышат друг друга, как быть тогда?
Словно после тех слез внутри стало глухо и пусто – потому что без нее не было бы ничего, а с ней – было бы ли что-то с ней? Возможно ли? Теперь, когда восторг общих интересов и идей так резко развернул их лицом к столь очевидному несовпадению средств достижения, казалось бы, одной и той же цели. Водоворот школьных дней после двух выходных захлестнул девушку с головой, только ощущение, что живет она все равно как в тумане, не покидало ее ни на минуту – и занятия шли сухо и кратко, словно заученные наизусть, потому что думать о них не хотелось – думать не хотелось ни о чем. Даже о Ладе.
Первый, второй, большая перемена… Уроки шли один за другим, сменяя друг друга, одинаковые и серые, третий день кряду, пока однажды, каким-то отрезвляющим звонком омут ее мрачных мыслей не нарушили звонкие голоса Майи и Эммы, девочек из 2\3 класса, выскочивших на перерыве после урока следом за Ией в коридор из-за угла.
- Учитель! Учитель Мессель!
- Да? – Остановилась она, окидывая их вопросительным взглядом.
- Учитель, там мальчишки дерутся, - выпалила светловолосая Элла, ловя взгляд Ии. Глаза ее, отражавшие не столько испуг, сколько шок и удивление, были распахнуты в пол-лица.
- Дерутся? – Недоуменно переспросила Ия, поудобнее перехватывая сумку, и направляясь к школьницам.
- Кто, что случилось, вы что-то знаете?
- Зоэ! И Люка. Я не знаю, они далеко от нас были, но Зоэ ему врезал…
Зоэ Маршалл? Тихоня с последней парты, забытый в школе во время грозы? Что еще за новости?..
Мальчишки сидели в дальнем конце классной комнаты, окруженные одноклассниками, явно готовыми, если придется, снова разнимать нарушителей порядка. Люка, высокий беловолосый парнишка, поджав губы, прижимал к скуле заботливо принесенный кем-то из аптечки охлаждающий пакет. Лицо его даже теперь выражало самоуверенность, граничащую с надменностью, словно все вокруг выглядели для него маленькими, бестолковыми детишками. Зое сидел молча, опустив глаза в парту, однако подбородок его был вздернут чересчур высоко для человека, который считал бы себя проигравшим в происшедшей потасовке.
- Что здесь произошло? – Еще с порога произнесла Ия, пробираясь ближе к ребятам между нескольких сдвинутых в сторону парт, но услышала в ответ лишь тяжёлое напряженное молчание. - А ну объясните мне, что здесь произошло? Зоэ… Это правда? Вот это сюрприз, от тебя-то я точно не ожидала… Ты ударил его?
- Да, учитель, - голос мальчишки натянутой струной трепетал от волнения.
- И?.. В чем причина?
- Он меня оскорбил.
- Не оскорбил, а открыл глаза на правду, - холодно отозвался Люка, не отрывая пакетика от скулы.
- Люка Ренер, тебе я слово еще не давала. - Холодно сверкнула глазами в его сторону Ия и перевела взгляд на Зоэ, похожего в этот момент на свернувшегося в клубок ёжика.
- Так в чем дело?
- Он меня оскорбил, - упорно повторил мальчик, по-прежнему не поднимая темно-серых глаз.
- Я поняла тебя, - с нажимом отозвалась девушка, - что он сказал?
- Это неважно.
- Важно, Зоэ! Ты понимаешь, что в твое личное дело сегодня запишут акт агрессии? Насовсем, навсегда. Так что лучше бы тебе объяснить, в чем вообще дело. И еще лучше – сейчас, пока все остальные не начали давать своих показаний как свидетели нарушения. Даже если это была провокация – сравни провокацию и физическое нападение. Шанс получить запись за провокацию всегда в разы меньше. Ты же должен понимать, что оскорбление, не несущее под собой никаких оснований, хоть сколько-то сможет тебя оправдать, но если ты ничего не скажешь… Тогда может быть, Люка нам что-то объяснит?
- Он назвал меня диким, - сухо бросил Зоэ куда-то в сторону, всё ещё не глядя ни на Ию, ни на одноклассников.
- Неправда, - подал голос Люка, переводя полный холодной самоуверенности взгляд с ударившего его мальчишки на учителя, - этого я не говорил. Я предупредил его, что он влюбился.
- Влюбился?.. - что-то больно сжалось внутри девушки, моментально возвращая ее мысли к тому, о чем она так сладко успела забыть на эти несколько минут. И вы туда же, ребята, в ваши-то одиннадцать-двенадцать лет… Сохрани вас Всеединый…
- Это неправда!
- Да. Дико и безнадежно влюблен. - Мальчишки заговорили хором, но Люка оказался настойчивее и решительнее. – Как та девочка, которой больше нет. – Его темно-серые глаза недобро сощурились, с вызовом глядя на Ию. – Только не в пятиклашку, а в Вас, учитель. Не видите, как он за вами хвостом везде ходит и в рот заглядывает? Небось письма еще по ночам пишет – Вы не получали, нет?
- Заткнись! - Крикнул, перебивая его, Зоэ. На острых скулах его выступили желваки.
«Как та девочка, которой больше нет». Кажется, на какое-то мучительное мгновение Ия усилием воли заставила своё тело задеревенеть, чтобы не совершить ненароком лишнего движения – а больше всего ей сейчас хотелось закрыть лицо руками и снова, как два дня назад, расплакаться от душащей ужасом беспомощности. Фида, Всеединый сохрани, Фида была влюблена и жестоко поплатилась за свои чувства.
- Люка. Зоэ. – Негромко, но четко и решительно прервала их Ия, едва находя силы сохранять самообладание, чтобы не дрожали ни руки, ни голос. - Тихо. Ребята, - она обратилась к стоящим вокруг, - всё это произошло при вас?
- Да, - отозвалась большая часть присутствующих, и лишь несколько человек отрицательно качнули головами.
- И все это слышали?
- Нет, учитель, нет, - тут и там раздавались робкие голоса.
- Я тихо сказал. – Спокойно произнес Люка. - Не хотел раздувать. Но, видимо, по больному попал…
- Я поняла тебя. Он говорит правду? – Обратилась девушка к Зоэ, запоздало понимая, сколь неправильно поставила озвученный вопрос, и вспыхнувшие щеки мальчишки стали тому лишним доказательством.
- Он сказал это, учитель, - тихо отозвался тот, несомненно, тоже заметив какой-то подвох в её вопросе. Теперь подумает еще, что она специально…
Святая Империя, как же сложно выбрать правильный путь. Как же сложно не изменять себе, не изменять Империи и не ломать этих ребят одновременно! Зоэ одиннадцать лет, Люке двенадцать – и это, наверное, единственное, что спасет их обоих, безмозглых спорщиков. После пятнадцати лет подобные заявления с рук уже так просто не сойдут… «После пятнадцати». Фиде ведь не было еще и четырнадцати… Понятно, что разбираться в этом всем до конца не учителю, а лицам, наделенным властью досматривать вещи и читать чужие переписки, но даже сейчас, как ей быть, что говорить, и как рассудить этих детей, имевших неосторожность произнести такие опасные слова?.. Ей, как учителю, куда вести этих детей, когда сама она в любой момент может оказаться на месте Фиды Грэм? Ия смутно припомнила вечер того дня, когда гроза изменила её жизнь, ведь именно тогда Зоэ Маршалл писал ей о чем-то важном – и она точно так же не знала, как объяснить ему, что человек должен оставаться человеком, даже когда это почти невозможно…