Привыкнуть к своему новому состоянию было сложно – Алексис чувствовал себя парящим и опьяненным, словно всё, что он видел вокруг себя, он видел в первый раз в жизни, словно незаметно задремал серой зимой, а, проснувшись, вдруг обнаружил, что на дворе уже во всю цветет весна. Глупо, конечно, было бы думать так сейчас – оттого, что изменилось что-то внутри него самого, ничего в Империи в общем-то не поменялось, хотя… поменялся же он сам, верно? А он такая же часть Империи… Странные мысли, что лезли в голову Алексиса, к сожалению, почти не было времени анализировать, а по вечерам, когда, засыпая, он, наконец, оказывался с ними один на один, на это уже совсем не хватало и сил.
До Виктора Алексису удалось добраться лишь под конец второй недели декабря, однако на момент его приезда тот оказался спящим, и будить напарника Мастер, разумеется, не стал, слишком уж измученным и бледным выглядел младший Берген даже во сне. Щеки впали на его и без того узком, почти мальчишеском еще лице, имевшем какой-то чуть землистый оттенок, мышиного цвета волосы успели за проведенное в больнице время неровно отрасти, уже, кажется, начав выходить за рамки дозволенной Уставом длины, однако аккуратно перебинтованная грудь, наполовину укрытая тонким больничным одеялом, вздымалась ровно, не вызывая у спящего ни хрипов, ни кашля. Только тумбочка возле его кровати завалена была добрым десятком каких-то баночек, ампул и блистеров, от одного лишь взгляда на которые молодого человека внутренне передернуло. Выходя из палаты, Алексис едва не столкнулся с младшей сестрой Виктора и Кристофа, Агнией, изящной девушкой лет восемнадцати, о которой сам Виктор говорил на памяти напарника лишь пару или тройку раз, однако похожи они были настолько, что никем иным это сероглазое создание быть не могло. Агния Алексиса, разумеется, не узнала, не будучи с ним знакома, лишь кивнула с какой-то осторожной вежливостью и скользнула мимо него в дверь палаты.
Вечером, досадуя, что Брант его не разбудил, Виктор написал, что сестра упоминала случайную встречу с «привлекательным молодым человеком с тревожным взглядом», от которой ей почему-то стало не по себе. Алексис лишь улыбнулся мысленно: тревога – далеко не худшее, что, наверное, можно увидеть в его взгляде, но в палате напарника он, в отличие от многих других ситуаций, был совершенно спокоен, а это уже повод задуматься.
В Академии, как и всегда, декабрь буквально звенел напряжением. Экзамены сдавали неважно – нервничали, ляпали глупые ошибки, путались в простейших терминах и, сжав зубы, продолжали биться над учебными пособиями дальше. Слушая экзаменационные ответы мальчишек, Алексис чувствовал себя никчемным, даже отдавая себе отчет в том, насколько нынешние результаты выше исходных данных. И речь, к сожалению, шла не только о Пане. Нет, с этой группой определенно надо что-то делать. Кажется, измочаленные происходящими последние месяцы переменами (и в своей жизни, и в группе, и во всей Академии), кадеты, равно как и их Первый Мастер, мучительно ждали окончания года и маячивших уже не за горами почти недельных каникул, суливших долгожданную передышку, и ни о чем другом думать уже были не в состоянии. Средний балл по итогам экзаменов составил 83,3, что в общем рейтинге отбросило четвертую группу на четвертое же место – предпоследнее из пяти. Максимальный из полученных за эту сессию баллов – 92, по общей иерархии управления в Среднем Секторе – получил Артур, самый низкий – по введению в делопроизводство и ДОУ – ко всеобщему изумлению, - Колин, притащившийся на экзамен с температурой и перепутавший всё, что только мог. Сделав мальчишке скидку на болезнь, Алексис с немалым трудом вытянул его на минимальные 75 и, когда остальные мальчишки ушли, устроив нагоняй за молчание о своем самочувствии (как дети малые, честное слово), срочно отправил в медпункт – через четыре дня Колину предстоял выезд, проводить который в его нынешнем состоянии Мастеру казалась как минимум ненормально.
Как и следовало ожидать, на стрельбище, вдали от посторонних глаз, маска болтуна очень быстро спала с паренька с этой кличкой, и Колин открылся Мастеру с новой стороны - которой тот прежде не видел, но давно уже ждал рано или поздно увидеть. Мальчишка был спокойным и уравновешенным, больше слушающим, нежели говорящим, и спрашивающим время от времени очень правильные и дельные вопросы. Слушая его и глядя на него, Алексис снова отчего-то невольно вспоминал бывшего напарника, Даниела, и сердце неприятно щемило. Даниел за партой Академии был как раз таким - даже если легкомысленным внешне, то внутри всегда очень взвешенным, анализирующим каждую мелочь, внимательным и честным. Всегда думающий куда больше, чем говорящий, даже если рот его не закрывался почти ни на минуту.
В этот день внезапное осознание того, насколько невероятно ему повезло встретить некоторых людей за какие-то лишь двадцать лет своей жизни, глубоко потрясло Алексиса.
Артур же и Ники были другие. Закрытый, холодный и почти даже высокомерный, Артур не раскрывал рта, пока ему не был задан конкретный вопрос, и даже тогда отвечал кратко и безразлично, словно показывая всем своим молчаливым видом, что знает даже более, чем то необходимо, и находиться здесь ему неинтересно, хоть он и вынужден пережидать всё это, чтобы достичь каких-то своих целей, давно уже поставленных на будущее. Ощущение того, что всё его поведение – так же, как и у Колина Кое, не более чем прочная маска, не только не пропадало, но лишь укрепилось в Алексисе после пребывания с мальчишкой один на один. Что ж, время покажет. Ники же, напротив, задавал много вопросов, пытливо заглядывая в глаза Мастеру, однако ответы на девяносто процентов этих вопросов узнать ему было еще рано – если вообще полагалось когда-нибудь узнать. Не укрылось от Алексиса и то, что на протяжении всего времени, проведенного с ним, мальчишка отчего-то заметно нервничал, то и дело принимаясь теребить что-то в пальцах и тут же бросая, и, кажется, злился на себя за это, не желая, что бы Мастер заметил его напряжения. Однако Мастер заметил, не подав, разумеется, виду, и не на шутку задумался, что же происходит с этим мальчишкой, таким разным в разных условиях, таким неожиданным теперь. Словно он всё время, ежечасно спорил о чём-то сам с собой и никак не мог прийти к согласию.
Несмотря на возраставшее с каждым днем напряжение, висевшее в воздухе, возрастало отчего-то и спокойствие внутри Алексиса, снежное, зимнее спокойствие, окутывавшее одеялом уверенности, что всё идет как надо, несмотря ни на какие сложности и ни на какую усталость сомнения. И, несмотря на подступавшую всё ближе дату еще осенью запланированного им безрассудства, внутри него было только спокойствие.
========== Глава 47 Forever’s gonna start tonight* ==========
[*Англ. «Вечность начинается этой ночью» (пер. автора)
Из песни Bonnie Tyler – “Total eclipse of the heart”]
Она прячет улыбкой слёзы,
Она редко мне смотрит в глаза,
Мы спешим разными дорогами
На один вокзал*
[*Из песни группы Високосный год – «Метро»]
Первым человеком, которого встретила Лада, стоило ей только оказаться на территории парка, была Эми Хансен, шедшая ей навстречу, кутаясь в широкий шарф, явно потрепанный временем, но по-прежнему красивый, с зеленовато-бордовыми полосами. Эми взглянула на девушку растерянно и невольно остановилась.
- О, Лада… - в голосе её слышались сожаление и даже, кажется, чуть смущение, - Тебе ребята не сказали, да? - Вообще-то да, действительно не сказали. Интересно, о чем это она сейчас?.. – Мы до следующего года уже не будем собираться, я вот только что как раз инвентаризацию провела и всё выключила…
- Оо… - Так вот, в чем дело. Интересно, выглядит ли растерянность Лады так же натурально, как у Эми? – Ладно, мне все равно надо было кое-что из вещей забрать, я там в подсобке кофту оставляла.
- Ты болела, да? Тебя подождать? Вместе поехали бы… - Эми, самая старшая из всех ребят «Листа», молодая женщина двадцати четырех лет, была не только руководителем организации, но и одним из главных активистов-инициаторов создания Парка. Лада знала о ней немного, но то, что знала, всегда отчего-то её вдохновляло и оставляло надежду, что вполне возможно совмещать семью, работу и любимое дело. Муж Эми, Янош Хансен, работал где-то в администрации парка, хотя жили они (с двумя милыми дочками – восьмилетней Римой и шестилетней Реей) в далеком четырнадцатом квартале. Однако Парк Славы Империи, даже голый и незавершенный, был для Эми и всей её семьи вторым домой, без преувеличений, и каждый день, проведенный здесь, девушка буквально излучала тепло и светлую женскую силу, о которой Ладе только мечталось.