- То “ненавижу”, то “слов нет, как нравится”… Объясни, наконец, свое отношение нормально, а?
Пан, кажется, смутился на мгновенье и задумался, потом, наконец, заговорил, отворачиваясь куда-то в окно, горячо и быстро:
- Дело не в Высоком, дело в Среднем. Высокий невозможно не полюбить. Его невозможно принять, пожив в Среднем. Это лицемерие, сплошь одно лицемерие, сказать, что Высокий может не понравиться - да язык отсохнет скорее! Но жить в Высоком, закрыв глаза на убогий Средний, делая вид, что теперь-то все хорошо, - лицемерие еще хуже. И я так не могу. Не могу быть здесь, принимая Высокий как данность, и не могу - не заставлю себя - вернуться туда, жить там, словно я не знаю, какой бывает нормальная жизнь. Мне мерзко и тошно от себя, Алексис, - прошептал мальчишка неровно как-то совсем отчаянно, - потому что мне не повезло родиться таким безупречным как вы, и потому что я не могу довольствоваться собственной скромной долей. Плевать я хотел, почему у тех, выживших, были причины строить именно такую Империю, но я уже никогда не смогу закрыть глаза и сделать вид, что не вижу, не знаю, что меня все устраивает. Даже если на деле я ничего не смогу изменить. Я никогда не смогу стать прежним снова – ни в Высоком, ни в Среднем, и меня пугает то, как быстро я привыкаю ко всему этому…. – совсем уже тихо прошептал мальчишка, по-прежнему не глядя на Мастера, замолчал ненадолго, словно сомневаясь, стоит ли говорить то, что собирается сказать, и, словно махнув рукой, продолжил. - Я сперва думал, какие же счастливые люди живут здесь, всю жизнь, с самого детства среди того, что их окружает… С теми возможностями, которые имеют… А потом, знаешь, глядя на них, я пришел к выводу, что они на самом деле ни разу не такие счастливые, как я представляю - потому что они привыкли, и им не с чем сравнивать. Баловни судьбы… Да многим даже в голову не придет, какой убогой и жалкой бывает жизнь, для них это - нормально, так, как должно быть, а не нечто запредельно прекрасное. А вот меня, прожившего четырнадцать лет в Среднем Секторе, пребывание здесь делает действительно счастливым… Словно я каким-то тайным знанием владею. Поэтому я сперва был таким… сверху вниз на вас смотрел, - добавил он, потупившись, - потому что ни шиша вы не понимаете о том, где и как живете… И ценить это всё не умеете.
- Когда тебе четырнадцать, никто вокруг вообще ни шиша не понимает… - едва сдерживая тёплую улыбку, отозвался Алексис. И зачем он опять смеется вместо того, чтобы сказать, как глубоко, до самых костей, пробрала его эта внезапная тирада? Пан вспыхнул и задохнулся от возмущения. Потом произнёс тихо и удивительно спокойно:
- Ну и пусть я был дураком. Зато я всегда был честным дураком. А ты бывал там? В Среднем, кроме главного плаца в девятом?..
- В шестнадцатом и в четырнадцатом был.
- И как тебе? – Недобрые нотки прозвучали в голосе Пана.
- Нормально.
- И девятый? Что ты там делал? Заходил во дворы, в магазины? Видел людей?..
- Видел, - просто отозвался Алексис, - хочешь вернуться к тому разговору насчёт Низкого Сектора?
- Я тоже был. – Ответил мальчишка, пропуская его вопрос мимо ушей. - С девятого по третий - где-то проездом, а где-то на своих двоих. И по третьему… ходил. И, знаешь, ни один человек в здравом уме не захочет добровольно там не то что жить - появляться.
- А ты что же там делал?
- Гулял, - хмуро повторил мальчишка, - ты так и не понял, что я к ним не отношусь? К тем, кто в здравом уме…
- А если без шуток, Пан, то твое чувство справедливости – обостренное до неприличия – меня восхищает, - произнес Алексис задумчиво. Мальчишка, кажется, напряженно замер, - и почти пугает. Тебе ведь совершенно не важно, как ты сам живешь сейчас – тебе важно, как живут люди вообще. Ты можешь быть здесь, но ты не перестанешь думать о тех, кто остался там – не потому, что они твои друзья или твоя семья, а потому, что они просто есть, потому что им может быть плохо или сложно. Потому что вы не равны – только дело не в равенстве Средних, дело в другом равенстве, в том, которого люди достойны, а не к которому их принуждают. Только, знаешь, что? Попади это твое чувство справедливости не в те руки, мы получим Систему похуже нашей Империи. Так что береги-ка его от чужих глаз и ушей – но погаснуть не давай. Ни за что. Хорошо?
========== Глава 49 Вне времени ==========
- Знаешь, а Ина, кажется, здорово обрадовалась, когда я ей сказала, что у нее племянник будет. Глазки аж загорелись. Ну конечно, грустно ей одной, наверное… Тут хоть будет, с кем поиграть, он же ей по возрасту как брат. Не скоро это еще будет, правда, да и сама она уже совсем вырастет… - На следующий день, тридцатого декабря, девушки снова сидели в захламленной подсобке, выводя краской слова на белой полосе ткани, всё же измазавшейся немного в потолочной пыли, ели принесенные Ладой бутерброды с невкусной колбасой и болтали, словно всё происходящее было для них в самом обычном порядке вещей. Рассказывая о вчерашнем визите родителей, к которому она так и не успела приготовить ужин, спешно вернувшись из Парка Славы, девушка с немалым для себя самой удивлением думала о том, что, кажется, умудрилась за один вчерашний вечер снова, как летом, сладко и мучительно привыкнуть к Ие – вот такой, настоящей и теплой, без стен и без постоянных оглядок. Ие, которая украдкой так смущающее любуется ею, которая готова так на многое, и которая вместе с этим так не хочет и так боится потерять всё нажитое вместе, что они успели накопить за ушедшие месяцы… И казалось, что весь мир ограничивается на самом деле лишь этой каморкой с окнами, смотрящими в черноту декабрьского вечера, а всё остальное: Карл, родители, работа – остались в каком-то другом измерении, далеком и неосязаемом. - Я ведь сама такая же тихая была, всё себе что-то придумывала и придумывала в голове, а наружу боялась выпустить. Лоры тогда уже не было, в садике я тоже всегда особняком держалась, а в школе уже как-то и не до того было, нужно же было взрослую из себя строить…
- И как, успешно? – Чуть усмехнулась Ия. Настроение у нее сегодня было какое-то странное, непривычно едкое, и приноровиться к нему сперва показалось Ладе задачей весьма непростой.
- Успешно – когда начала курить демонстративно и пытаться свысока на учителей смотреть. Ты же знаешь, в школе главное образ себе сделать, чтоб все поверили, а не искренне ему следовать, - качнула она головой, - а на деле ничего у меня не получалось. Я даже думала, как некоторые, попробовать глаза накрасить маминой косметикой, - хмыкнула, покраснев от одного только воспоминания, как самых отчаянных бунтарок умывали и оттирали насильно салфетками в учительском туалете, - только не нужно оно мне всё было. Я тогда думала, знаешь, что выставляются напоказ, вот так, только пустышки, а настоящим это не нужно. А я-то себя считала «настоящей». Потому что думала слишком много, наверное. В школе, конечно, не так, не до того уже было, а мелкой была – постоянно кем-то другим себя представляла: делаю что-нибудь, а при этом всё воображаю, что какие-то тайные задания выполняю для Великого Блага… Что я – это вовсе не я, а кто-то другой, значимый, как Лев, Марк и Мэй, ну, из «Трех Храбрых»… - Лада почему-то всегда – а теперь, повзрослев, еще сильнее – испытывала жуткое смущение, когда говорила о книжках, которые так захватывали её сердце и разум в юношеские годы.
- Аххаа, еще бы! – Расцвела внезапно Ия, и глаза ее вспыхнули. - Вот уж и не думала, наверное, всерьез, что станешь сама такой, когда вырастешь, да? Только почему-то в жизни всё не так храбро и лихо… - Прибавила она словно сама себе, чуть погрустнев, однако улыбка не исчезла с ее лица, только пальцы сжали кисточку как-то слишком очевидно сильно. – И сам себя будешь считать скорее чудовищем, чем героем. Тебе, кстати, кто из них больше нравился? – Встрепенулась она, перебивая саму себя и мрачные эти мысли.
- Ну, Мэй, конечно, - пожала плечами Лада, почти даже удивляясь, что Ия может сомневаться или ожидать от нее другого ответа, - кто ж еще-то?..