Святая Империя, что эти девчонки затеяли, во что впутались, как посмели?..
Высокие, Средние, люди… Их разговоры заставляли волосы Роны снова и снова шевелиться на её голове, но хуже всего было не это. Хуже всего было какое-то очень просто и быстро пришедшее осознание того, что у нее самой, Роны Валтари, всё услышанное не вызвало праведного негодования, да и страх, узлом стянувший её внутренности, имел отношение не к тому, к чему ему следовало бы относиться, не ко внезапной встрече с неблагонадежными, но к судьбам двух этих девушек, вставших на страшный путь сопротивления и задумавших, очевидно, что-то куда большее, чем «пустые» разговоры в павильоне «Зеленого Листа».
А вот по-настоящему страшно было от другого – от вопроса, что же станется дальше с ними всеми – Ладой и Ией, Каем, Эми, - когда всё это, происходящее здесь и, кажется, только начинающееся, всплывет наружу – оно ведь непременно рано или поздно всплывет…
========== Глава 51 Привязанности сердца ==========
Все выходные дни, с которых начался новый год, Карл пребывал в каком-то удивительно благостном настроении – не то отдых так на него подействовал, не то все самые острые вопросы между ним с Ладой как-то сами собою оказались исчерпаны и закрыты. Но даже когда Лада вернулась слишком поздно со своего последнего «собрания» «Зеленого Листа» - а случилось это из-за того, что, выходя на своей остановке из вагона, девушка умудрилась как-то страшно неудачно поскользнуться и пребольно потянуть лодыжку, еле доковыляв до дома к комендантскому часу, молодой человек только покачал головой, скорее соболезнуя, чем укоризненно, и отправился на кухню заваривать чай. Чай, кстати, Карл добыл у кого-то из своих сотрудников, ездивших неделю назад по делам в шестнадцатый квартал, какой-то чудной и мудрёный, очень бледный, однако нежно и сладко пахнущий цветами, отчего Лада, едва удержав себя в руках, впала в тихий восторг. В родном одиннадцатом она такого отродясь не видела и не пила.
Первые дни января Лада провела в отупляюще благодушном безделье. Ходить она почти не могла – только хромать по квартире, от комнаты до кухни да санузла, и больная нога стала неожиданно уважительной причиной отдохнуть от бешеной кутерьмы последних дней декабря, которые, как сама она осознала с запоздалым удивлением, немало её вымотали – скорее морально, чем физически. Нина с Веей единодушно согласились позволить девушке задержаться дома еще на пару дней, продлевая её выходные аж до пяти суток. Почти как зимние каникулы в былые школьные годы – те так вообще неделю длятся. Удивительно, но, несмотря ни на что, Ладе было хорошо. Неинтересные старые сериалы по телевизору, постельный режим и окончание холодной войны с мужем, дурацкие разговоры ни о чем – всё стало, наконец, как-то само собой просто, и не хотелось думать ни о каких «но», о которых можно было бы друг другу напомнить. Хотя есть ли смысл бередить всё то дурное, что только-только утихло и успокоилось? А, кроме того, разумеется, воспоминания о светлых вечерах с Ией грели её изнутри теплым огоньком любви и благодарности. Воспоминания о странных разговорах, которые они вели тогда, о тайнике под потолком – всё это отзывалось в сердце девушки тихой радостью, и никакие мысли о том, что самое страшное теперь только начинается, не могли её пересилить. Потому что забыть всё это будет невозможно – никогда. И одно только это может сделать её счастливой так надолго…
В один из этих ленивых дней, когда Карл уже вышел в смену на завод, к Ладе ненадолго заглянула после работы мать – Ина, оказывается, впервые вернулась в тот день из садика домой одна и, позвонив маме, заявила, что бы та не волновалась за нее, а ехала лучше навестить сестру, «у которой болит ножка». Святая Империя, ну как, ну зачем, ну разве можно скрывать это безумное тепло, улыбкой озаряющее лицо от таких чудесных новостей?.. Сидя напротив матери за столиком на тесной кухне, Лада вдруг подумала о том, как же невыносимо мало на самом деле в своей жизни говорила с ней, по-человечески говорила, а не болтала о каких-то глупостях, как же плохо она знает эту женщину и как никогда, оказывается, даже не задумывалась об этом, не то что не пыталась этого изменить…
- Скажи, мам… - чуть неуверенно начала девушка, когда короткий дежурный разговор о том, как обстоят дела на работе, был закончен. – В твоей жизни есть что-то, что ты хотела бы изменить, или тебя всё в целом устраивает?
- Конечно, я хотела бы, чтоб Лора была жива. - Коротко и чуть напряжённо отозвалась Дара Карн, глядя куда-то в сторону, будто разглядывая бледные обои. Лада, кажется, чуть замялась. Вот дура, могла бы и сама догадаться…
- Ну… нет, из того, что ты сама реально могла бы изменить…
- Я могла бы держать её за руку, когда мы выходили на улицу. – Девушка увидела в глазах матери отчуждение и давно позабытую горечь и очень ясно вдруг поняла, как далеко они с Ией на самом деле зашли, сами того не заметив, и поняла, что уже не сможет задать этот вопрос снова.
Когда нога девушки, спустя дня три, перестала ныть, Лада с Карлом в очередной раз съездили на консультацию в Центр Зачатия. Умолчать о декабрьском предложении доктора Элизы Ольсен Ладе удалось без особых трудностей, однако теперь, каждый раз, когда они оказывались в кабинете врача вместе с мужем (хвала Всеединому, случалось такое весьма нечасто, лишь пару раз), ей становилось ужасно не по себе, и мысленно девушка произносила все молитвы, какие только могла вспомнить, лишь бы Элиза не обмолвилась о препарате снова – при Карле. Меж тем доктор Ольсен, когда процедура забора половых клеток молодых людей была завершена, записала пару на какие-то курсы для будущих родителей (чему Лада, признаться, особенно рада не была, ведь где взять время на всё то, что нужно, и то, чего требует сердце?), впарила уйму образовательных брошюр, однако доступ в саму лабораторию, где начиналось развитие нового человека, всё еще не открыла – слишком строгое требовалось сейчас соблюдение режима тому, что станет однажды Йонасом Шински, объяснила она, освобождая обоих супругов от посещения Центра аж на целый месяц, до начала февраля.
Не то это было осознание четкой границы, которую девушка поставила еще летом между «собой-внешней» и «собой-внутренней», не то какие-то иные изменения, произошедшие внутри нее, однако Лада все эти дни не чувствовала ни негатива, ни бессилия страха, ни былого неприятия происходящего. Январь словно принес ей удивительное умиротворение и светлую меланхолию, внутреннее тепло осознания, что, что бы ни происходило с ней в действительности, она не одна – и никогда уже не будет одна, даже если Ии нет рядом день за днём, даже если судьбе суждено рано или поздно разлучить их, - потому что слишком много вобрала она в себя за прошедшие полгода, впитала со словами и взглядами, объятьями и поцелуями, впитала с каждым прикосновением и каждым сообщением, написанным между строк в будничном «привет как дела».
А еще, взглянув однажды утром в зеркало в ванной, Лада вдруг словно не узнала собственного отражения, почувствовала себя ужасно взрослой – работа, муж, ребенок… Как бы Карл не пытался скрыть этого, даже теперь, помогая ему с поклейкой обоев в большой комнате (удивительное всё-таки дело: как нужна помощь в ремонте, так будь добра, помоги, а как иметь собственное мнение и собственные планы и дела, так «ты же девушка!»), Лада прекрасно слышала в каждой его фразе, сказанной простым, будничным тоном, какое-то невозможно восторженное: «Вот когда Йонас подрастет, мы с ним…» И скрыть внезапную улыбку от этих слов ей отчего-то было очень непросто. Ей-то с чего от этой мысли становится тепло, она ведь никогда этого не то что не хотела – боялась как огня, считала домашний быт хуже самой страшной тюрьмы… Лада чувствовала внутри себя странные перемены, которые прежде неизменно страшили её – теперь же они вдруг переполнили её странным, неведомым доселе умиротворением, хотя страх осознать однажды, что всё это – лишь очередная ловушка Системы, и шевелился едва уловимо где-то на задворках её сознания. Как-то слишком уж внезапно она стала взрослой. Весной ведь только была девчонка девчонкой, а тут вдруг всё это… Хотя с весны-то минул уже почти год, если посчитать, и до следующей лишь два месяца осталось. Только бы не обернулось это внезапное спокойствие топкой трясиной – но разве не в ее руках всё изменить? Разве не к этому она идет так упорно и отчаянно уже который месяц? Привыкшая никому – и себе самой в том числе – никогда не верить, Лада словно искала невольно какой-то подвох в том, что чувствовала, неизбежно ждала западни и разочарования, где-то в глубине души надеясь при этом оказаться неправой, ведь слишком хорошо было сейчас ей на душе – и это пугало. Нет, пугало бы, если бы девушка позволила себе копнуть чуточку глубже, снова поднять на поверхность похороненные страхи.