Она курила в окно свои тонкие сигареты с золотистой каёмочкой и вспоминала отчего-то тот вечер осенью, когда, стоя там же, где стояла сейчас, на этой же кухне, говорила по телефону с Ией, предлагавшей ей вступить в «Зеленый Лист», когда обе они еще и представить не могли, на какую самоубийственную дерзость пойдут, спустя считанные дни и недели… Почему сейчас ей больше не страшно?
Удивляла девушку отчего-то еще и мысль о том, как человек, что с ним ни делай, рано или поздно (а на деле – куда раньше, чем сам того ожидает) привыкает ко всем тем внешним обстоятельствам и условиям, в которых оказывается вынужден по тем или иным причинами жить. Скажи Ладе еще совсем недавно, год или два назад, что она совершенно спокойно съедет от родителей и сестры жить к какому-то полузнакомому человеку, и она ни за что не приняла бы этот факт спокойно, просто не поверила бы, что согласится. И, скажи ей сейчас кто, что однажды она станет жить в Высоком Секторе, или в Низком, или вообще с Ией вне Империи – она не поверит точно так же… Да и вообще лишь этой весной все те мысли и, тем более, чувства, которыми теперь она так спокойно и упоённо живет, показались бы ей верхом абсурда и безумия… Сейчас же всё это видится не таким-то уж и страшным – куда там, единственно возможным. Быть может, и с другими так? Быть может, напрасно все так боятся перемен, боятся, что придется меняться им самим? Да и что в этом плохого? Почему вообще люди так жадно цепляются за это кажущееся постоянство жизни, стремятся связать себя по рукам и ногам стабильностью, если рано или поздно всё равно неотвратимо привыкнут к новым условиям, к любым изменениям, произойди они в их жизни? А они ведь непременно рано или поздно происходят…
И впервые в жизни Лада почувствовала себя абсолютно свободной – от мнимых ценностей, которые никогда не были её, от всего прочего, что никогда ей не принадлежало. Не бунтующее подростковое неприятие, но спокойную и светлую свободу – внутри себя, в своих мыслях, в своем отказе от всего мелкого и незначительного, что было в окружающем её мире. Быть может, в этом и есть какая-то не поддающаяся описанию великая ценность – что всё, абсолютно всё, что ты считаешь своим, будь то вещи, работа, места или даже люди, тебе однажды придется отпустить?.. Лада вдруг ощутила себя лишь странником и гостем в этой жизни, и, несмотря на подступивший к горлу душный комок слёз, почувствовала, как переполняется теплом и лёгкостью. И будни, и работа, и усталость, и споры с Карлом, и вся Империя оказались внезапно ровным счётом ничего не значащими внутри неё. Осталась только переполняющая любовь.
***
Once upon a time I was falling in love
But now I’m only falling apart
There’s nothing I can do
A total eclipse of the heart*
[*Англ. «Когда-то я влюблялась,
а теперь только разваливаюсь на части (или «теряю голову», игра слов)
Я ничего не могу сделать, это полное затмение сердца»
Из песни Bonnie Tyler – “Total eclipse of the heart”]
Ничего так не хотелось после той ночи, как провалиться сквозь землю – Пан вообще слабо представлял, как дальше жить и смотреть в глаза этому человеку после всего, что было сказано и сделано. Хотя, нет, если честно, спать всё равно хотелось сильнее.
Зайдя минут на пятнадцать в общежитие (хвала Империи, Антона там не оказалось) и едва не проспав свою остановку монорельса, к полудню Пан был уже в родительской квартире, где, упав на диван, уснул до самого вечера. Дабы не портить эйфории безумия и переполняющего счастья на сердце, думать не хотелось вообще ни о чем.
Зацикливаться на том, что в пятом квартале всё как всегда по-прежнему, тоже, в общем-то, не было никаких сил. Свалив в первый день наступившего года из дома с утра пораньше, Пан знакомыми улицами отправился прямиком на остатки фабрики, хотя настроения рассказывать что-либо Марку у него не было и в помине. Да и что тут расскажешь? Рюкзак по старой привычке болтался где-то в районе поясницы - спасибо, здесь хотя бы не найдется кого-то (в лице, как правило, Антона Штофа), кто непременно сочтет своим долгом сделать замечание о неподобающем внешнем виде.
- Ну что, как тут? – Признаться честно, мальчишка и сам не знал, было ли ему интересно узнать ответ на свой вопрос, или задан он был просто потому что надо же было как-то начать разговор, и ощущение это ему ужасно не понравилось.
- Да паршиво, - тихо и просто отозвался Марк, глядя себе под ноги. Они сидели на своем любимом месте, на втором этаже правого крыла, у которого полностью отсутствовала стена фасада, и оба словно бы не знали, с чего начать, - вторводу уже чуть ли не два раза в неделю пускают, в школе все как одурели, родители пилят… Летом им не нравилось, что я толком не учусь, а пытаюсь работать, теперь – что не работаю, а на шее сижу… Цены растут, зарплата – нет, всё как всегда. – Пожал плечами, потом внезапно оживился. - Зато тут Эллу замуж выдали, прикинь?
- Всеединый сохрани, - выдохнул Пан, вспоминая главную ябеду своего предыдущего класса, - она даже родителями что ли так надоела? И кто новый обладатель такого счастья?
- Не знаю, не из наших, - пожал плечами Марк, - но мне его уже жалко. Ей же в МДН прямая дорога. – Потом, после пары минут слишком уж очевидно напряженного молчания, наконец, произнес. - Ну рассказывай. Что, тебя уже послали? – Пан лишь мотнул головой и снова уткнулся острым подбородком в колени.
- Нет.
- Тогда в чем проблема?
- В том, что я люблю этого человека.
- Ммм, - многозначительно отозвался Марк, - а он об этом не знает?
- Знает. И даже ответил.
- Тогда в чем проблема-то?..
- В том, что так нельзя, - сухо и почти зло бросил Пан, поднимая лицо, - разве сам не понимаешь? В том, что мы никогда не сможем… - Провалиться Всеединому, как же сложно сказать это вслух. – Не имеем права. Святая Империя, я такой трус. Трус и дурак. И дальше становится только хуже. Всё хуже и хуже, а я уже так устал, - прошептал он, - устал чувствовать себя неправильным, ненормальным… Что я делаю не так? Ну? Почему я не имею права на то, что чувствую, и то, что происходит? Почему кто-то всю жизнь живет и не парится, а я как не пойми что… – На какое-то мгновенье Марку показалось, что глаза друга блеснули подступившими слезами, и от этого видения стало ой как не по себе, потому что этого он не видел прежде никогда, в какие бы передряги они ни попадали. – Потому что так решила Империя? Потому что я Средний? Потому что я… Да чтоб им всем пусто было.
- Нет такого человека, который не имел бы права быть счастливым, Пан! - Неожиданно горячо перебил его Марк, заглядывая другу в лицо. - Мы прожили столько лет в пятом квартале - пятом, чтоб его, квартале - мы столько всего передумали и научились делать, чтоб не свихнуться совсем от скуки, а теперь ты вот так просто заявляешься и говоришь мне, что не имеешь права? Да ты вообще себя слышал? Ненавижу ваш грёбаный Высокий Сектор, ненавижу все, чему вас там учат, но не смей даже думать, что ты не имеешь права на счастье, кем бы ты себя не считал! Смотреть противно, Пан, – в голосе его, заметно, однако, смягчившемся, не было и тени укоризны, написанной на лице, только тревога и беспокойство, - с каких это пор ты такой унылый и безнадежный? Наверняка же есть какие-то лазейки… Не может не быть.
- Угу, - слабо отозвался Пан. Марк только вздохнул.
- Да уж, приключения ты всегда умел находить…
- И не говори, - отозвался Пан с щедрой долей сарказма.
- А я, между прочим, предупреждал, что первый тебе по шее дам, когда ты ко мне придешь сопли мотать. Я только одного не понимаю – почему ты это всё говоришь мне, а не ей? Потому что честь и гордость? Мне кажется, вам двоим было бы полезнее поговорить о том, кто на что имеет право…
- Не осталось там уже никаких ни чести, ни гордости. – Сказал, как выплюнул. «Ей». Проклятье, Марк, ну вот как тебе сказать, что все еще хуже? Что хуже просто уже некуда… - Дай сигарету.