Двадцать пятого января малышке Нарье исполнилось пять лет. Удивительно, как всё-таки летит время: только что она была еще совсем крохой, которую школьница Лада всегда немного опасливо баюкала перед сном на руках, а теперь уже получила свою первую форменную беретку и пойдет в среднюю группу детского сада приближающимся летом… Да и ей самой, Ладе, через полтора месяца исполнится уже восемнадцать – отчего-то эта цифра смущала её, хотя на деле и не должна была нести никаких радикальных перемен, ведь все возможные перемены, казалось, уже произошли с ней: свадьба, смена фамилии, переезд, Карл Шински, каждый день ожидавший её дома, и Йонас, малыш Йонас, которого она еще ни разу не видела в тёмной лаборатории Центра Зачатия… Даже думая обо всём этом, Лада никак не чувствовала себя взрослой, словно ей, несмотря на все свалившиеся внезапно обязанности, по-прежнему четырнадцать, и мир вокруг нее, неизменный, стоит на месте, не ожидая, что она когда-то повзрослеет, - что она уже повзрослела.
Все эти мысли лишь возвращали её в болото Системы, твердившей внутри её головы, что нельзя, неправильно, невозможно даже и думать о «великих свершениях» и мировых переворотах, неся на плечах весь груз обязанностей взрослого человека, что замахиваться на подобное может лишь глупый подросток, наивно полагающий, что весь мир лежит у его ног, и давно уже пора бы вырасти… Прогнать их было очень непросто. Прогнать и искренне поверить внутри себя, что собственной жизнью распоряжаешься на самом деле ты сам, а не Система, как бы она того ни хотела, что бы ни твердили люди вокруг тебя, сколько бы лет тебе ни исполнялось… На двенадцатый день после открытия Парка Славы. Когда всё уже произойдёт. Думать об этом не получалось, потому что не было и быть не могло никакого «после», если тогда Ии с ней уже не будет. Если против всего мира останется только она одна.
***
I have no plan but that’s alright
Can you trust me when I’m mad
Have no time to set things right
Can you love me when I’m sad*
[*Англ. «У меня нет плана, но это не страшно,
Можешь ли ты доверять мне, если я псих?
У меня нет времени разбираться с делами,
Можешь ли ты любить меня, когда мне невесело?
Из песни HYDE – “Midnight celebration”]
Делать вид, что ничего не изменилось, оказалось невыносимо сложно. Январь навалился подушкой тяжёлой зимней темноты и горой учёбы нового семестра; больше всего Пану хотелось забиться куда-нибудь в дальний угол и проснуться уже после конца мира, когда всё станет другим, когда не нужно будет ходить каждый день в Академию и делать вид, что тебе всё равно, ведь ты с детства приучен контролировать каждую свою мысль и каждое движение. Столько времени прошло, а мысли в голове всё еще звучали какофонией звуков, осколков разговора с Марком и ночи в доме Брантов, не оставляя места ни на что иное, куда более необходимое в той реальности, в которой, хочешь – не хочешь, проходила жизнь мальчишки.
В Академии было тихо. Тихо, пожалуй, в каком-то непривычно плохом смысле слова, параноидальным подозрением, что все вокруг молчат так же, как и он сам, пряча что-то, о чём нельзя говорить вслух. Молчал и Алексис, от которого Пан с первого же учебного дня ожидал гневной тирады за свою неосторожность… Но тот словно и вовсе не замечал его присутствия в классной комнате.
В эти дни, однако, Пан вдруг осознал странную вещь – за последние полгода он умудрился привыкнуть к тому, что в его жизни постоянно что-то происходит, что-то интересное и важное, будь то разговоры, новые знания с лекций или личные отношения с человеком, такие сильные эмоции, которые он испытывал каждый раз. Если раньше их с Марком вылазки под мост или на фабрику были ребяческим порывом хоть редко и не надолго, но вырваться из унылого болота своего пятого квартала, то теперь вся его жизнь по сути своей свелась именно к таким моментам, всё чаще и чаще имеющим место быть, несмотря на опасность, которую они неизбежно несли с собой. Пан ждал их, вспоминал их, буквально дышал ими, в то время как будни оказывались не более чем декорацией, задним планом ко всему этому настоящему, без чего мальчишка давно уже никак не мог и не желал представлять свою жизнь. Осознание всего этого почти пугало его. Как, когда он успел вывернуть наизнанку всю Систему и не заметить этого? Ведь одно дело, когда тебе тринадцать, и ты никогда всерьез не думаешь, что тебя могут застукать на месте преступления (а если и могут, что с того, раз ты несовершеннолетний?), а другое – когда ты считаешься взрослым, несешь всю ответственность… и совершенно осознанно продолжаешь делать только хуже, потому что тебе это важнее правил. Потому что ты уже не можешь иначе. Потому что вернуться в старое русло жизни, хоть однажды вырвавшись за привычные рамки, становится еще сложнее, и пустота будней чувствуется еще острее и безнадежнее. Мальчишка не решался верить себе теперь, но тишина, заполнявшая собой всё вокруг все эти дни, тишина, от которой он тоже уже совсем отвык, ему почему-то решительно не нравилась – и короткая встреча с Алексисом на крыше в один из первых учебных дней лишь усилила это чувство.
- Что-то происходит, Пан. - Тихо, чуть тревожно прошептал Мастер, глядя куда-то в сторону, едва только тот приблизился к нему. - А я как дурак последний не понимаю, что. И мне это ужасно не нравится.
- Ммм? - Мальчишка взглянул на него вопросительно, но тот лишь качнул головой.
- Я не знаю. Может, просто крыша уже едет… Хочется верить, но не верится. Виктор вернулся совсем другим, ты еще не заметил? То ли ему там мозги промыли, то ли он что-то знает, на шаг меня опережая. То ли я совсем с ума схожу…
- Не думаю, - мрачно отозвался Пан, - мне тоже всё это ужасно не нравится…
- Ты сможешь сегодня прийти туда же, куда и раньше? Поговорить надо…
- Конечно. – Ох и не нравится ему всё это…
И как же сложно усидеть на уроках, когда так сильно ждёшь вечера.
- Знаешь, - начал Алексис, едва только полутёмная аллея парка показалась ему достаточно безлюдной, чтобы пойти бок о бок с Паном и начать разговор, - своей глупой выходкой ты подкинул мне одну забавную идею.
- Какую же? - Скептически отозвался тот.
- Дать парням задание на внедрение, - задумчиво произнес Алексис. Озвучивал он сейчас явно от силы десятую часть тех мыслей, что ходили в его голове, а то и сотую, - какое-нибудь простое, посмотреть, кто из них на что годен в этом аспекте, и тебя прикрыть.
- Меня? Что, все так плохо? – Холод неожиданного страха пробрался куда-то в позвоночник. - Что они написали, что требуют?
Алексис взглянул на него, кажется, чуть озадаченно, потом выдохнул.
- Ты про фабрику что ли? Все там нормально, не парься. Хотя лихо ты, конечно, выкрутился, - искорка усмешки коснулась синих глаз, - браво. – Он что, даже ругаться не будет? - Но я сейчас про другое - про то место, о котором ты говорил мне тридцатого, - глаза Мастера блеснули недоброй решительностью, - и про то, как нам туда попасть. На тебя надеть школьную форму, на меня… Тоже что-нибудь найти, уж это не впервой. Играть в ряженых, так всем вместе, - усмехнулся Алексис и, качнув головой, закатил глаза. “Всеединый сохрани, неужели я, правда, это делаю?” - Отчетливо увидел Пан в этом жесте. И почему-то не ощутил от Алексиса ни капли негатива. Скорее почти рассеянность и такое глубокое погружение в самого себя, какого Пану еще никогда прежде не доводилось за ним наблюдать.
- Мм, и после этого ты называешь мою “выходку” “глупой”?
- Моя - так просто верх идиотизма. - Снова качнул головой Алексис. - Смех смехом, конечно, но увлекаться тоже не стоит. - Резко посерьезнел он. А Пан лишь снова отметил про себя, каким дёрганым и напряжённым молодой человек теперь постоянно выглядит. Даже сейчас, так далеко от Академии, в простом черном пальто с клетчатым шарфом вместо уставной формы, так далеко от него самого, Пана Вайнке, шагая лишь в полуметре от него…