Восьмое июля, понедельник. Прошло уже так много времени, почти неделя, а Ии всё не видать. То ли она работает как проклятая круглые сутки, то ли Высокие и вправду научились читать мысли на расстоянии, и она ее избегает. Нет, сегодня Лада дождется ее, хоть весь день здесь просидит, но дождется! Девушка откинулась на спинку скамейки во дворике своей тридцатиэтажки и, запрокинув голову, вперила взгляд в затянутое тяжелыми тучами небо. Ох, быть грозе. На северо-западе, над Высоким Сектором, уже, кажется, хлынуло… Еще утром совсем синий, небесный свод чернел буквально на глазах, причем именно чернел, а не просто темнел – таких жутких туч, нависших, казалось, над всем миром, Лада вообще не могла припомнить в своей жизни. И в воздухе – ни ветерка, словно вот-вот грянет, с минуты на минуту. Скорее бы уже.
В какой-то неестественной тишине пустого двора было слышно, как с тихим потрескиванием тлеет сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами. Нет, сегодня она определенно дождется Ию Мессель и скажет ей всё, абсолютно всё, что думает! Уж вечером-то в понедельник она должна дома объявиться. Ладу вообще за время, что она, откровенно сказать, совсем не по Уставу бездельничала без работы, немало впечатлило то, насколько мертвым и пустым кажется Средний Сектор в будние дни; а она – одна, как пятое колесу у машины, всё никак не может найти себе места в общем механизме…
Сигарета потухла и отправилась в мусорный бачок возле скамейки, Лада выпрямилась и оправила серую юбку, ровно закрывающую острые коленки, и снова окинула взглядом родной двор. Ни души.
Смеркалось. Кучка младшеклассников спешно пересекла двор и скрылась в полутемном входе шестого подъезда, где-то в отдалении просвистел по второму ярусу поезд.
А потом – внезапно, словно кто-то резко повернул вентиль - небеса прорвало сплошным потоком воды, с шумом обрушившейся на пыльный асфальт. Лада вскочила со скамейки, но за пару минут, а то и меньше, что добежала до подъезда, успела промокнуть почти что насквозь. По черному небу ходили молнии, и девушка, спрятавшись на крыльце проходной, отряхивая выбившиеся из-под шляпки локоны, поняла внезапно, что совершенно упивается этим зрелищем и этим моментом. Девушка вообще не очень понимала, как можно считать плохой ту или иную погоду, а тем более грозу – ведь, может быть, хотя бы погода была тем, что приносило какое-то разнообразие во вселенское уныние Среднего Сектора? Гром меж тем рокотал нещадно, после каждой вспышки, и летние сумерки за считанные десять или пятнадцать минут обернулись совершенной ночью. Лада вдохнула полной грудью свежесть грозы, почти физически ощущая, как отступают тревоги, будто смываемые стремительными потоками воды, и сама подивилась тому, как сильно ей хотелось бы, что бы буря стала еще сильнее, чтобы смела весь привычный, устоявшийся миропорядок. Чтобы смыла постоянную усталость родителей, духоту молельного дома по субботам, смыла отравляющие воздух фабрики, дни вторичной воды, отупляющие своим однообразием телепрограммы и постоянно работающие камеры видеонаблюдения…
А потом из-за угла, едва не врезавшись в Ладу, вывернулась, вслед за двумя какими-то незнакомыми женщинами, спешившими к третьему подъезду, Ия Мессель, безуспешно пытаясь справиться с большим, рвущимся из рук сине-черным зонтом. Она замерла на мгновение в удивлении и нерешительности, будто не веря, что перед ней и впрямь стоит Лада, и вдруг едва ли не улыбнулась - совершенно неслыханно! Что-то в груди ёкнуло, и все страхи и сомнения в мгновение ока вернулись в сердце девушки.
- День добрый, как хорошо, что Вы здесь, я с Вами который день хочу поговорить, - Ия опередила едва успевшую открыть рот Ладу, голос ее звучал мягко, без тени волнения по поводу яростной бури над ее головой, словно все шло именно так, как она того и ожидала.
Лада почувствовала, как кровь мигом отхлынула от ее лица и похолодели и без того замерзшие пальцы рук. Нет. Нет-нет-нет, это она сама, Лада Карн, должна начать этот разговор, сама должна сказать, что все поняла, а не оправдываться потом в ответ на упреки Ии, или как бы там ее ни звали по-настоящему!
- Нет, постойте, это я! - Почти горячо воскликнула она, потом спохватилась, испугалась и, сжав за спиной подол юбки, чтобы только не выдать странной соседке своего напряжения, сделала шаг, не то два назад, в пустоту подъезда.
- Я знала, что Вы заметите, - почти прошептала Ия, делая шаг в сторону девушки, - я не сомневалась, что Вы поймете, с самого начала…
Ее невысокий темный силуэт против открытой двери подъезда, отблески грозы, ходившей за спиной. Напряженная до предела, Лада вдруг поняла, что не помнит, когда и из-за чего вообще нервничала бы так сильно, что словно тряслась изнутри как теперь. Вот тебе и хорошая ВПЖ… Ведь все началось именно в тот день, верно? В день последней ВПЖ, в лифте. Что “всё”? Лада осознала внезапно, что запуталась в себе за ушедший месяц так сильно, что сама не понимает собственных мыслей, сумбурных, смятенных и совершенно не поддающихся логическому осмыслению. И дело было не в страхе. Не в страхе оказаться под подозрением этой Высокой (или кем бы там она ни была), или не найти работу и своего места в Системе, не в страхе навязанного замужества, давно ставшего привычным безденежья, нет. Дело было в чем-то совершенно ином, неподвластном логическому осмыслению, навязчивой идее, застрявшей в мозгу, от которой не было спасения ни днем, ни ночью. Лада смотрела на Ию - её невысокий силуэт в форменном учительском костюме, прямые волосы, едва доходящие до плеч спереди и еще короче сзади – и понимала, что, если вся эта заваруха со внедрённой окажется правдой (а она, несомненно, окажется), то сама она, Лада, наверное просто двинется умом от того, что останется в ее бесполезной жизни. А вернее, от того, что в ней уже не останется ничего, стоящего продолжения. Лада не могла этого объяснить, едва ли могла даже понять, но была абсолютно уверена в одном - когда эта девушка исчезнет из ее жизни, все остальное не вернется на круги своя, как было прежде последней ВПЖ, но совершенно потеряет свой смысл - если он вообще когда-то был.
И это осознание, пришедшее так внезапно, совершенно потрясло девушку.
- Тогда, в лифте, Вы мне сказали… - Быть может, Ия говорила что-то после, но Лада уже не слышала того: слова девушки прервал раскат грома поистине оглушительный, и снова далекий отблеск, грохот и - темнота. Лада, все еще стоявшая почти в дверях, не сдержавшись, вздрогнула от неожиданности и изумленно огляделась по сторонам. Весь двор (вернее, та большая часть его, что по-прежнему была видна с порога проходной), окруженный, помимо ее родной тридцатиэтажки, еще четырьмя домами по двадцать с небольшим этажей, погрузился в кромешный мрак: ни в одном из окон, стеной высившихся вокруг, не было ни огонька, как не горели и уличные фонари, и черная дыра проходной за спиной промокшей девушки.
Ия озиралась по сторонам, кажется, не менее ошарашено, чем и сама Лада, потом, задержавшись взглядом на чем-то позади соседки, сделала шаг в сторону, пропуская едва не бегом вылетевшего из проходной консьержа. Тот лишь кивнул в знак приветствия, не прекращая набирать на мобильном телефоне чей-то номер, и заспешил в сторону пятого подъезда – к заведующему домом, наверняка, - даже не оглядываясь по сторонам, даже не захватив зонта, чтоб укрыться.