- Тихо, Лада, тихо, не надо… - горячо зашептала она, снова прижимая девушку к себе, чувствуя ее острый подбородок, уткнувшийся в своё плечо, и неловко гладя по вьющимся от влажности волосам в безуспешной попытке успокоить саму себя ничуть не менее, чем соседку. - Не надо, они же в любой момент могут включить… - Как странно, привычный страх от мыслей о камерах чуть всколыхнулся где-то на задворках сознания, слишком слабый против затопивших грудь тепла и света.
- А могут и не включить! – Со внезапной яростью, обжигающе горячей, прошептала Лада, чуть отстраняясь и поворачивая к Ие своё лицо. Блестевшие в полумраке глаза горели огнем решительным и почти злым, какого последняя никак не ожидала увидеть, и слез больше не было, словно они Ие вовсе привиделись, только странные тени блуждали по щекам, внезапно побледневшим вместо ожидаемой красноты. Признаться, в давящей темноте подъезда, едва освещенного стеклостеной и распахнутой дверью, выглядела она мрачно, если не сказать пугающе. – А, может, мы уже сошли с ума, и нам вообще это все снится. – Пальцы, сжимавшие на спине светлую блузку Ии, нервно дрожали. Та закрыла глаза, зачем-то совершенно безуспешно пытаясь придать лицу привычное безразличие, и снова прижала девушку к своей груди – еще крепче и еще теплее. Не думая даже о том, что они стоят сейчас, обнявшись, в центре подъезда, на самом видном со всех сторон месте.
- …значит, я не хочу просыпаться, - выдохнула она в самое ухо, полускрытое мягким непослушным локоном. Лада не то всхлипнула, не то нервно вздохнула и, наконец, совершенно обмякла в её объятьях.
***
Не прошло и получаса, как ливень за окном, стеной хлынувший во второй половине дня, перерос в настоящую грозу, если и подавно не бурю: молнии полыхали то здесь, то там, освещая обложившие небо темно-сизые тучи, а самые сильные раскаты грома, казалось, сотрясали оконные рамы в классных комнатах.
Как назло, именно сегодня, когда голова почти что раскалывалась от боли, Алберс раз пять названивал по каким-то совершенно тупым семейным вопросам, да еще и Вайнке (хотя, между прочим, первый раз) пришел со своими придирками выяснять отношения. И кто из них вообще мастер?.. Сам же Алексис задержался на вечернее дежурство, а именно – проверку отключения учебной техники от электропитания. Алексис ненавидел дежурства всеми фибрами своей души, считая их не только пустой тратой времени, но и занятием, совершенно унижавшим его достоинство мастера: во-первых, камеры и так фиксируют, всё ли было отключено, и легче было бы посмотреть их запись, чем тратить время на обход четырёх этажей, во-вторых, могли бы найти для этого бесславного дела хотя бы кадета – а то и вовсе простого охранника, - но мастера… Видать, это такое специальное испытание, призванное заставить их почувствовать себя полным ничтожеством на фоне мощи Системы. Кроме того, сегодняшнее занятие у третьего курса, ребят, которые были так недавно его первым набором, совершенно измотало его – Алексис вообще никогда не пылал рвением проводить занятия у старших, потому что мастерам они задавали порой слишком уж неоднозначные вопросы, которых не решались озвучить наставникам и уж подавно комендантам, а головная боль, вызванная, очевидно, тремя почти бессонными ночами вкупе с резкой сменой погоды, добавляла последний красочный штрих к его препоганому настроению.
Тем не менее, как всегда некстати (подобное вообще не бывало кстати), в голову лезли мысли о том, что завтра у него два часа с четвертой группой первого курса, а это значило, что он снова получит возможность видеть истинную причину своей головной боли. Алексис выдохнул, едва не рыча от злости на себя самого, и зашел в очередной кабинет.
Почему этот мальчишка? Почему, внезапно как снег на голову?.. Слова, сказанные Оурманом, все никак не выходили из головы. Безумие чистой воды, с ним, Алексисом Брантом, решительно не может случиться ничего подобного. «Чувства»… Бред. С кем угодно, но не с ним. Со Средними, с Низкими, с неблагонадежными, но не… А всё же, если вдуматься… Алексиса не переставала снова и снова впечатлять та странная двойственность, которую он изначально видел в Пане: каким резким и острым тот бывал с людьми – подавляющим их большинством, – неосторожно дерзким и закрытым, и как при этом странно и неловко зажимался порой, когда дело доходило до хоть какой-то человечности, не говоря уже о тех редких и почти диковатых моментах, которые за всё недолгое время их знакомства можно было пересчитать по пальцам, когда они вдруг оставались один на один. Словно ёж, сворачивающийся клубком в собственные иглы… Алексису казалось, таких, как Пан, видно насквозь, на много шагов вперед – такими были Йен и Кайн с нынешнего третьего курса, Тео со второго, таким может оказаться Колин Кое, когда чуть освоится… У этого же мальчишки каждый поступок и каждое слово оказывались в итоге почти до абсурда внезапными и – наверное, это было бы самым точным из возможных определений – словно бы неподходящими к привычному ходу жизни, не состыковывающимися со всей Системой. Мальчишка покорял не только дерзостью и резкостью каждого своего слова, оставаясь при этом безупречно бесстрастным внешне, но и удивительным чувством собственного достоинства – весьма необычным для четырнадцатилетнего Среднего явлением. И Алексису виделась какая-то страшная сила, незримо рвущаяся изнутри него, которую – Мастер еще не успел понять - Пан не то не осознавал сам, не то, напротив, с гордыней демонстрировал. Быть может, даже и то, и другое в равной мере.
…и это влекло, безумно влекло Алексиса – то, как Пан ничуть не стушевался и не изменил своей крайне вызывающей манеры общения, не смягчил резкой прямоты. Но самым непонятным для Мастера осталось иное – его собственная внезапная уверенность в том, что этому человеку можно доверять, что этот человек…слишком презирает Систему, что бы бояться её. Это безумный риск для него самого, Бранта, - брать под своё начало такого неблагонадежного, но, провалиться Империи, из кого еще, как не из такого «человека без привязанностей» может выйти что-то дельное? Доверять неблагонадежному, прекрасно, лучше ты и придумать не мог.
«Непокорённые»… Признаться, сегодняшний разговор тоже никак не выходил из головы Мастера.
«Непокорённые»…
Нет, Оурман бредит. Это интерес, это не более чем его, Алексиса, заинтересованность мастера в своих подопечных, логичная и понятная, а Оурман точно попросту бредит.
Вдох вышел каким-то неровным и рваным.
Проклятая погода, проклятая головная боль, дежурство, проклятый…
Почему он постоянно о нем думает?
Внезапный всполох молнии за окном заставил Алексиса невольно вздрогнуть и выкинуть из головы все эти странные мысли. Дело, однако, было не в буйстве стихии: свет электрических ламп в классной комнате как-то нервно дернулся – и моментально погас, погружая в непроглядный мрак, как можно было понять по отсутствию огней за окном, не только весь учебный корпус, но и вовсе всю Академию, и еще дальше, сколько мог различить глаз, весь центр Высокого Сектора. Алексис мысленно выругался и почти что ощупью спешно направился к выходу, стараясь, насколько то вообще было возможно, не сломать шеи, споткнувшись ненароком о мебель или высокий порог комнаты. Однако ж… Мысли внезапно смешались в голове Мастера, и нервное возбуждение окончательно одержало верх над всем прочим, что занимало его голову весь этот день. Однако ж одна такая авария может вызвать сбой ни много ни мало всей Системы. Холодок пробежал по спине молодого человека, когда он, скользя рукой по стене безлюдного темного коридора, спешил к электрическому щитку в противоположном его конце: выходит, ни камеры наблюдения, ни пропускные пункты, ни сигнализации, ни элементарно база данных не будут работать до устранения аварии?.. А сколько времени может понадобиться – в такую-то погоду? Широкие шаги молодого человека гулко отдавались в дальних концах пустого коридора Академии. Алексис, никогда прежде за двадцать лет своей жизни не попадавший в подобную ситуацию, почувствовал себя настолько голым и уязвимым, что волосы зашевелились на его голове. Это полное безумие, быть того не может, что б авария коснулась всего Сектора, это же… Это же просто погода! Да что она значит по сравнению с мощью Системы?