- Храни Империя грядущую встречу… - едва слышно прошептал он, словно ни к кому не обращаясь.
«Однако ж угораздило тебя влипнуть, Пан Вайнке». - Пронесся в голове мальчишки его же голос.
На негнущихся ногах – через проходную, долго и упорно тыкая в двойной турникет неработающую из-за обесточки карточку пропуска. С каменным лицом – мимо охранника в форменной черно-серой робе. Задыхаясь, вынырнуть на хмурую улицу, под стеной льющий дождь, сделать жадный глоток влажного воздуха и, открыв зонт, заметить, что пальцы всё ещё мелко дрожат. Массивные ботинки всколыхнули воду и пустили рябь по поверхности широкой лужи, пересекавшей всю хрустящую гравиевую дорожку, ведущую за ворота Академии, когда Пан сделал очередной шаг, не глядя себе под ноги. Дождь заливал их, и никакой зонт не в силах был спасти от падавших сквозь серое небо струй воды.
Пану было страшно. Только теперь он запоздало осознал происшедшее, только теперь понял свою реакцию и свои чувства, только теперь смог дать им имя, и они невероятно смутили его. Страшно было не оттого даже, что, хочешь – не хочешь, ему нужно будет делать выбор, быть может, важнейший выбор в его жизни, но оттого, что выбор-то, по сути, сделан уже был, безоговорочно, слишком быстро… Был сделан только что, без единого слова, в трепещущем красноватом свете на пожарной лестнице, когда он сам, («Сам», - подтверждал себе мальчик мысленно) не ударил молодого человека, когда это стоило сделать. Страшно было из-за нависшей неопределенности, неизвестности. Что это было, Святая Империя? Брант свихнулся? Или проверяет его? Что делать теперь – бежать, стучать? Затаиться? Или пытаться делать вид, что ничего и не было?.. Голова, кажется, была готова взорваться, а сердце все еще отбивало дикий ритм где-то на уровне глаз, тело всё ещё горело. Непроизвольно облизнув губы, Пан закрыл глаза в безуспешной попытки сделать глубокий вдох, мысленно воздавая хвалу Империи, что на улице – на всем обозримом ее отрезке до остановки монорельса – кроме него не было больше ни души.
Однако даже на фоне всего этого самым страшным открытием, оказывается, было другое - полнейшая потеря контроля, притом контроля абсолютно надо всем, что только ему, Пану Вайнке принадлежало: рассудком, чувствами, над всей жизненной ситуацией и даже собственным телом. Бездна и правда разверзлась под его ногами. А Брант точно свихнулся.
И, кажется, не только он.
Понять, проанализировать и «разложить по полочкам» происшедшее только что было решительно невозможно, сотни вопросов отбивали барабанную дробь о черепную коробку. Это не укладывалось в голове. Это бред. Просто невозможно.
…тот самый Алексис, который столь сильно оскорбил его своим обманом во время первой встречи, который непонятно с чего вдруг проявил к нему, Пану, необъяснимо живой интерес (а каждый Средний с детства знал, что быть предметом интереса Высоких ничем хорошим, как правило, не заканчивается), его будущий наставник и учитель… Пан страшно стеснялся сам себя, не понимая, что происходит в его сердце, сердце, что вообще противоречит всем разумным нормам… И голова шла кругом, разом пустая и переполненная до самых краев. «Интересно, он на цыпочки вставал?» Расколоться Империи, что за бред у него в голове? Мальчишке вдруг стало как-то совершенно истерически смешно, и желваки выступили на скулах от того, сколь сильно он сжал зубы. Это не бред, это катастрофа вселенского масштаба.
Вот тебе и вернулся после занятий за забытым в кабинете зонтом.
========== Глава 12 Без страха ==========
Отца, разумеется, как всегда дома не было. Ия окинула квартиру оценивающим взглядом и, едва переодевшись из промокшей учительской формы в сухую домашнюю одежду, принялась за большую генеральную уборку - все равно простой физический труд был единственным, что получилось бы у нее сделать хорошо с тем ветром, что гулял теперь в темноволосой голове.
Девятнадцать этажей - в темноте за руку, девятнадцать - заговорщическим шепотом, задыхаясь. В груди что-то трепетало, словно готовое вылететь и упорхнуть в грозовое небо прямо через распахнутую форточку стеклостены. А ведь на улице всё лило и лило, словно грозясь вдобавок еще и смыть весь Средний Сектор с лица земли… И все же в кои-то веки безмятежное спокойствие на лице девушки не было подделкой, но искренне переполняло сердце изнутри. Казалось, эта странная девочка, Лада, была подобна крепкому анальгетику: много разом принимать страшно, только по чуть-чуть - и сама не заметишь, как боль уходит, даже самая давнишняя. Да, верно, с самого начала так оно и было в том проклятом лифте, да и потом, раз за разом… Ах, как бы хотелось быть с ней больше, чем эти случайные встречи, чем несчастные минут десять на проходной, как бы хотелось говорить, по-настоящему, по-честному, обо всем на свете… Как тогда, в день Посвящения, на одной кухне заваривать травяной чай, печь вместе печенье и не грызть себя мыслью, что это ненормально… Как бы хотелось – вдвоем, без посторонних ушей. И каков всё-таки риск быть пойманными, если ей, Ие, и правда хватит дерзости показать новообретенной подруге бомбоубежище? Но ведь, спаси их Империя, Ладушка поймет, непременно оценит…
Ха, и когда это девчонка успела стать «Ладушкой»?
Электричество в дом вернулось, спустя минут, наверное, пятнадцать, когда девушки, наконец, дрожа от мокрого холода и задыхаясь, достигли семнадцатого этажа. Вернулось, не дав им почувствовать объятий друг друга еще раз, поэтому они простились так неловко, смущенно, одними взглядами, полными удивления, не смея улыбнуться еще раз. А улыбка рвалась, так и рвалась лечь на губы, затопить глаза, переполнить сердце… О сердце, правда, Ие думать было по-прежнему страшно - это ведь уже не шутки, но прямое противоречие Уставу Империи, прямое нарушение закона. И все равно девушку не покидало стойкое ощущение, будто что-то пошатнулось в этот вечер: не только внутри личного мира Ии, но куда шире, важнее: внутри самой Империи, той самой непоколебимой Империи, Великой, всесильной и единственно правой… оказавшейся внезапно такой беспомощной перед стихией дождя и ветра.
Вода в раковине шумно взбивала пеной моющее средство - и когда уже этот несчастный жмот купит домой посудомоечную машинку? Он ведь может себе это позволить… А то пора уже ей, Ие, деньги с него брать за то время, которое она проводит в роли домработницы, убирая за отцом: уборку девушка всегда ненавидела именно за эти мысли и глупую злость, которую они у нее вызывали. Однако у нее был и свой неоспоримый плюс, как и у любой монотонной физической работы – возможность подумать, уйти в себя, отрешиться от мира, разобраться в спутанном клубке мыслей, на которые обыкновенно времени не бывало достаточно.
Интересно, что делали прочие Средние в эти темные минуты бессилия Империи? И есть ли еще хоть кто-нибудь на всем свете такой же отчаянный, кто понял бы то, что творилось теперь в душе девушки, кто в эту треть или четверть часа успел бы сделать что-то важное, человеческое, настоящее?.. Глупости, ладно. Средние попросту не такие, Средние запуганные снаружи и мертвые внутри. А до Высокого Сектора такой беспредел уж точно не дошел - и думать смешно… Интересно, где отца носит?.. Ия вздохнула чуть уловимо и, приподнявшись на цыпочки, убрала на верхнюю полку кухонного шкафчика еще одну стопку блестевших от влаги тарелок, потом вытерла руки о потрепанное полотенце, щёлкнула кнопкой электрического чайника (сейчас бы кофе, но кофе – почти что продукт роскоши, неадекватно дорогой, да и разве найдешь его, качественный, в одиннадцатом квартале, если и в пятнадцатом так сложно?) и включила едва успевшие начаться вечерние новости. Разумеется, о происшедшем за весь выпуск не было сказано ни слова, чему девушка готова была бы позлорадствовать, коли не была бы такой уставшей и искренне довольной. И как-то там Всеединый Владыка сидел в темноте и блеске молний добрых полчаса? Да уж, это горькое ехидство, наверное, никогда в ней не иссякнет… Нет, Империя не совершенна, Империя не всесильна. Удивительно, какое тепло разливалось в сердце от этой мысли. «Все-таки язва ты страшная, Ия Мессель» - подумала девушка со внутренней усмешкой, такой невеселой. Хотя как тут не быть? Они же и правда ничего в общедоступных новостях не скажут, словно ничего не было. Подумаешь, какие-то минут двадцать, когда они всю доимперскую историю держат в тайне, перевирают да наизнанку выворачивают, а ведь должно же было быть что-то «до», и должны же были откуда-то взяться дикие, которые такие… другие. Да и вообще… Про диких-то толковой информации днем с огнем не сыщешь, ни в архивах, ни в Интернете, все какую-то муть детсадовскую городят, мол, отбросы, недостойные быть гражданами Империи, нелюди… Проклятое любопытство. Ия одернула себя, поднялась с трехногого табурета, на который умудрилась, оказывается, уже некоторое время назад опуститься перед телеэкраном незаметно для самой себя, и поспешила в свою комнату к ноутбуку, едва слышно за шумом закипающего чайника пискнувшему извещением о новом сообщении. Что-то внутри девушки невольно сжалось в приятном ожидании от догадки, чье сообщение могло прийти на ее профиль, однако вспыхнувший от прикосновения ее пальцев экран неожиданно удивил Ию. Одно новое сообщение, мерцавшее красновато-коричневым цветом, было принято от ее ученика, второклассника Зоэ Маршалла: