Работа в пекарне оказалась делом куда менее простым, чем девушке думалось сперва, ужасно утомительным, но вместе с тем на удивление увлекательным. Вставать приходилось рано, чтобы поспеть к семи часам уже открыть прилавок магазина для спешащих на работу Средних. Ладе, и без того не имевшей никогда ни привычки, ни, как правило, возможности валяться по утрам слишком долго в постели, такой распорядок дня приходился по душе, ведь и освобождалась она на пару часов раньше большинства трудящихся взрослых, а, значит, успевала забрать маленькую сестренку из садика на другом конце ее родного одиннадцатого квартала, и имела вполне разумную причину поскорее лечь спать вечером, не засиживаясь с родителями за пустыми и безвкусными разговорами ни о чем. Для начала девушку обещали научить замешивать в нужной пропорции ингредиенты для теста, формировать и выпекать до румяных боков хлеб и всевозможные булочки, и лишь затем – работать с кассой, какой бы автоматизированной и упрощенной она ни была. Такое положение дел более чем устраивало хозяйственную Ладу, ничуть не заинтересованную в работе с деньгами и людьми, как правило, сонными и совсем мрачными поутру, что уже само по себе не вызывало у девушки энтузиазма иметь с ними дело.
Сама пекарня представляла собой три крохотные комнатушки на первом этаже жилой многоэтажки: первую, казавшуюся совсем маленькой из-за двух стеллажей и широкой витрины, «съедающей» собой добрую треть всего свободного пространства, вторую, оборудованную под кухню, и маленький склад, до самого потолка заваленный мешками с мукой, дрожжами, упаковками сахара и пищевых добавок. Работой Лады руководили Нина и Вея Вадич, сёстры лет тридцати пяти – тридцати восьми на вид, чей отец много лет назад и выступил перед местной администрацией с инициативой открытия магазинчика. Женщины понравились девушке с первого же взгляда: похожие как две капли воды, полноватые, и очень теплые. Да, это было, пожалуй, то самое точное слово, которым Лада могла бы описать своих новых сотрудниц – теплые и по-домашнему уютные. Даже, быть может, чуть более уютные, чем люди в ее собственном доме, да и приняли ее здесь куда мягче, чем она привыкла слышать о себе от своих родителей. Правда, думать об этом в подобном ключе было как-то почти неправильно, даже вовсе неприлично, если бы Империя, конечно, допускала возможность этого самого «неприличия», о котором Лада знала лишь понаслышке, с чьего-то лукавого шепота в школьные годы, и то слабо представляя себе, чем оно может так уж сильно отличаться от простых и общепонятных «ненормально» и «незаконно». Но уж думать о каких-то чужих людях, которых ты первый день знаешь, лучше, чем о собственной семье, где тебя всю жизнь воспитывали – точно относилось к последним.
И все же в пекарне девушке понравилось сразу, хотя и сложно было бы судить по первому дню, насколько утомительной окажется в дальнейшем эта работа. Конечно, огромную роль играло еще и то, что Вея с Ниной произвели на Ладу впечатление куда более приятное, нежели подавляющее большинство Средних, с которыми ей приходилось иметь дело на прежних работах или еще раньше, в школьные годы. Разумеется, это не давало ей ни малейшего повода расслабиться и дать волю всем тем чувствам, что бушевали теперь в сердце, затмевая пронзительный ум девушки, и все же некоторое спокойствие поселилось, наконец, внутри нее, вытеснив былые сомнения и тревоги. Наверное, никогда в своей жизни Лада еще не чувствовала себя такой взрослой и… самодостаточной, как бы странно и нелепо ни прозвучало это слово из уст семнадцатилетней Средней девчонки, незамужней, бедной и абсолютно бесправной волею Империи. И все же что-то в ее груди горело теплым угольком - не мертвенно-тлеющим, но готовым вот-вот вспыхнуть пламенем, засиять, опалить своим жаром все застарелое, застоявшееся… И, стоит сказать, Лада побаивалась этого огонька, побаивалась в равной мере, и того, что он может потухнуть, и вырваться из-под контроля, спалив пожаром все у нее внутри… Однако уголёк этот девушка лелеяла со странной нежностью, упоением и даже отчасти немного любопытством - столь новым и удивительным было для нее это ощущение. На узком крылечке черного хода, за тяжелой железной дверью, что вела в вечно сумеречный двор-колодец, девушка запалила тонкую сигарету, откинувшись спиной на прохладную штукатурку стены, и, даже глядя в серое небо, обложенное сегодня непроглядными тучами, Лада невольно почему-то представляла, что там, выше них, все равно всегда светит солнце. Должно светить каждый день, ведь его не спрятать и не погасить по велению Всеединого Управителя или по букве Устава.
И с каких только пор она стала такой романтичной дурочкой?..
***
Have to look away before it’s too late
Have to put out the fire and memories will fade
And tears will stop flowing and tears will stop flowing
And memories will fade and memories will fade*
[*Англ. «Нужно отвести взгляд, пока ещё не поздно,
Нужно затушить пожар, и воспоминания померкнут,
И перестанут литься слёзы, перестанут литься слёзы,
И воспоминания померкнут, воспоминания померкнут». (пер. автора)
Из песни группы Deine Lakaien – «Over and done»]
- Послушай, мам, - спросил внезапно Пан, чуть убавляя звук привычно бормочущего телевизора, - мааам, - позвал он, привлекая внимание родительницы, не отрывавшей взгляда от экрана, - а что бы ты сделала, если бы я нарушил закон, а ты бы узнала, а?
- Ты? Закон? – Майя Вайнке перевела на сына взгляд светло-зеленых, словно бы водянистых и уставших, но по-прежнему красивых глаз. - Что ты, Пан, ты же никогда не нарушишь закон.
- Почему? – Мальчик пытливо всмотрелся в её лицо, быть может, даже чересчур серьезно и нетерпеливо, запоздало осознавая, насколько провокационно сейчас звучат его легкомысленные вопросы. - Я что, настолько трусливый?
- Ты настолько умный, Пан, - просто пожала плечами та, – надо быть действительно дураком, чтобы пойти против служителей Империи и Системы. – Её тусклый взгляд вновь устремился в жидкокристаллический экран на противоположной стене. Пан подтянул колени к подбородку и уткнулся в них носом.
Да уж. Надо быть действительно дураком. Или психом. Или Высоким, которому всё сойдет с рук…. Что за бред творится? Настроение скакало как сбесившийся баскетбольный мяч – от гнева и ярости к панике, от подкрадывающегося тошнотворными приступами страха к недоумению, от обессиливающего смущения к странному самодовольству. Ненормальный…
День этот, что теперь подходил к концу за совместным с родителями просмотром вечерних новостей, следующий после не дававшего мальчишке покоя инцидента на лестнице, принес иные новости, мысли и сомнения, нежели Пан ожидал накануне. В вестибюле учебного корпуса, на главной доске объявлений, появился приказ о заселении в общежитие кадетского корпуса всех нуждающихся и желающих первокурсников. Не то, чтобы Пан давно и серьезно думал о том, чтобы съехать от родителей, однако, как знать, выпадет ли в его жизни другая такая возможность стать еще ближе к Высокому Сектору? Каким бы оглушительным градом ни сыпались теперь события на голову парнишки, судьба странно благоволила ему в последнее время, и он был готов поверить, что всё это – не просто так, что нельзя закрывать глаза на подобные ее подарки, даже если теперь они заставляют немало поволноваться… С другой стороны, и решиться на переезд было, признаться, страшно, ведь – что, если он всё же не оправдает ожиданий Империи, и ничего не выйдет? Или разочаруется сам в собственных порывах? И как, в конце концов, быть с этим парнем, Алексисом Брантом?
Пан отчего-то очень ждал, чтобы Алексис Брант подошел к нему первым – более того, он отчего-то даже был почти уверен, что так оно непременно и произойдет… Однако он явно ошибся – вопрос с переездом, не говоря уже о другом, куда более важном немом вопросе, застывшем между ними в воздухе, остался открытым, а подходить к Мастеру самому мальчишке страшно не хотелось. Он даже попробовал обсудить тему общежития со своими новыми одногруппниками, однако и здесь получил совершенно разочаровавший его, слабый и неопределенный отклик: братья по-прежнему держались особняком, явно не намереваясь делать ни шагу в сторону сближения с остальными ребятами, Артур и вовсе проигнорировал его вопрос, словно не услышав, Колин, судя по всему, сам пребывал в таком же растрёпанном сомнении, как и Пан, и только Кир отозвался чётким «да». Кир, кстати, из всей группы Пану нравился больше всех – будучи, кажется, единственным, кто не пытался строить из себя невесть что. Кир создавал впечатление нормального взрослого человека, для которого требуемое Уставом спокойствие - не натужная маска, а естественное состояние жизни. Парень, пожалуй, даже немного напоминал этим Марка, невозмутимого, что бы ни происходило у него под самым носом. Только внешне выглядел его полной противоположностью: если Марк был коренастым, хорошо развитым физически, каким-то словно бы квадратным по всем направлениям, то Кир, напротив, выглядел не просто тощим, но даже почти по-девчачьи изящным, что наводило на мысль, что мальчишке не пятнадцать, а от силы тринадцать лет. Однако по поведению он явно оказывался старше них всех, хоть и держался всегда тихо и неприметно. А всё-таки похоже, если так и дальше пойдёт, они до самого выпуска не узнают друг о друге ничего, кроме имён и фамилий, так что разговор этот - какой уж там разговор, пара фраз – отозвался в мальчишке досадой и почти что грустью от какого-то внезапно болезненного осознания собственных одиночества и неприкаянности. И почему на решение такого важного вопроса кадетам отводится лишь несчастных три дня? Специально, чтоб не давать им лишний раз думать? Неужто даже здесь, в Академии… Пану стало тошно от этой мысли. И ведь посоветоваться-то не с кем: к родителям бежать гордость не позволяет (хотелось, конечно, сказать “и статус”, но здравый смысл скептически подсказывал, что до статуса Пану еще как до солнца на воздушном шаре), писать так уж часто Марку тоже не стоило из банальной предосторожности… Одно дело, торчать на уроках и переменах вместе, а другое - проявлять к Среднему товарищу интерес, находясь в Высоком Секторе. Ну и западня эта Академия. Ни себе, ни людям, честное слово. Да и что Марк скажет? Какое вообще право имеет Пан нагружать его своими заботами, когда у него и самого достаточно собственных?