Все это было неправильно, невозможно, но оно грызло мальчишку изнутри все чаще, словно червяк, точащий яблоко, всё стремительнее с каждым днем пробирающийся наружу. Он смотрел на своих одногруппников, неизменно сдержанных и напряженных, и всё чаще спрашивал себя, неужто они не видят этого? Неужто могут так просто закрыть глаза… Пан даже не успел сам сообразить, как и чем снова умудрился нахамить ему, когда снова оказался в кабинете Мастера Бранта - удрученный, разбитый и виноватый. А Мастер задумчиво мерил кабинет шагами, курил и даже не смотрел на мальчишку, так непривычно, что тому стало жутко не по себе, словно зябко в неожиданно дождливый день. Да, разумеется, играть с ним в прятки уже почти вошло в какую-то дурацкую привычку Пана – хотя кто еще первый начал этот бред? В белобрысой голове кадета снова зашевелились мысли о том, что было бы, если бы тогда ничего не произошло, если бы не было дождя, аварии и пожарной лестницы, если бы обстоятельства сложились иначе, если бы… Разве он когда-нибудь принял бы этот свой поистине щенячий восторг от этого молодого человека за что-то… что-то большее? Разве он когда-нибудь понял бы, признался бы себе?
Невозможно. Так же невозможно, как и переезд в Высокий Сектор, как и все то, что происходит с ним теперь, все то, что уже происходит с ними.
Треснуть Империи.
- А теперь слушай меня, кадет Пан Вайнке, - мысли мальчишки, сумбурные и отрывочные, что крик утопающего в стремительных волнах, были прерваны голосом Мастера, ровным и спокойным, без лишних эмоций, без капли дружеской симпатии, но и без холода социальной пропасти Высокого и Среднего, беспощадно разделявшей их. И все же это обращение отчего-то невольно резануло слух мальчика, - если кадет еще хоть раз повысит голос на мастера, он будет отправлен с рейдерами на зачистку Низкого Сектора. Если кадет не понимает слов, ему объяснят более доходчиво. Если кадет за два месяца так и не удосужился уяснить для себя свои немногочисленные права и куда более многочисленные обязанности, носить имя кадета Академии СИвВС он не имеет ни малейшего права тем более. – Алексис поднял на мальчишку взгляд: синие глаза смотрели убийственно прямо, уверенно и спокойно. - Если тебе все понятно, Пан Вайнке, - свободен. Если нет, и тебе всерьёз надоело здесь учиться - даю три дня на размышления, после чего готов обсудить все твои вопросы… правда, через три дня у меня будут дела далеко отсюда… - последние слова Мастер произнес отчего-то медленно, словно сомневаясь, все ли правильно и достаточно ли доходчиво говорит, но взгляд его чуть изменился на этих словах с холодной уверенности на немой вопрос. - Тебе ясно? Пан Вайнке…
- Да, Мастер, - отчеканил Пан, выпрямившись, - я… обещаю подумать эти дни. - Выдохнул он, чувствуя, как предательски горячеют уши. - Хорошего дня. И храни Империя грядущую встречу
Мальчишка вывалился из кабинета на деревянных ногах и не очень-то успешно попытался сделать, наконец, полноценный глубокий вдох, но грудь словно не разжимал тугой металлический обруч.
«Пан Вайнке»… Святая Империя, чтоб тебе сгинуть.
«В конце концов, если ты действительно хочешь чего-то от меня, а не «кадета Вайнке», будь готов не только брать, но и давать». Мозаика из слов судорожно складывалась в голове, и сердце колотилось как бешеное, не позволяя мозгу поверить в правильность собранного смысла. Ему сейчас угрожали чем-то худшим, чем отчисление, или назначили свидание, а он успел согласиться?..
Вот псих ненормальный. Да чтоб они все там провалились, эти Высокие психи, дикие их разберут, чего они хотят, думают, а потом еще и делают. Только все утряслось… В смысле, с пожарной лестницей и этим вселенским замыканием - во всех смыслах этого поганого слова, - только этот проклятый Мастер хоть ненадолго покинул его, Пана Вайнке, дурную голову, как - на тебе! Хоть стену зубами грызи с досады и бессилия. Хотя почему сразу так уж бессилия? Пан вообще-то сам тоже хорош хоть куда - одно слово Бранта, как он уже мчится на всех парах, виляя хвостом. Как же бесит. Сам себя бесит, дожили…
========== Глава 20 Без масок ==========
День сменялся днем, но не случалось ничего, что позволило бы иметь хотя бы какую-то надежду думать, что всё изменится, что произошла некая ошибка, недоразумение, что девчонки смогут еще как-то на что-то повлиять. Внезапный звонок Лады, заставший Ию вечером врасплох за очередным одиноким ужином под тихое бормотание телевизора, произвел эффект разорвавшейся бомбы, после которой этот странный мирок, что, оказывается, успели построить для себя две девушки, уже едва ли мог бы вернуться однажды в свое прежнее состояние. Весь день, думая о назначенной на вечер встрече, вспоминая дрожащий голос Лады, Ия сжимала зубы покрепче, лишь однажды мимолетно позволив дрожи пробиться наружу, коснуться рук, заставив пальцы сжаться в кулак.
Рассеянность невозможна, непростительна.
Ия, кажется, прокрутила в голове сотни сюжетов, вариантов и идей, как помочь Ладе, как избежать родительского решения, столь глубоко противного ей (да что там, им обеим), но ни один из них на деле не представлялся хоть сколько-то возможным и разумным.
Встречу подле школьного двора Лада Карн перенесла стоически, бледная и суровая, не вымолвив ни слова, лишь кивнув приветственно неуловимым движением скорее глаз, нежели всей своей аккуратно причесанной головки, юркнула за трансформаторную будку и только в гробовой тишине убежища дала волю слезам, явно давно уже стоящим комом поперек горла. Даже говорить и рассказывать ничего не стала – не могла, задыхаясь. Только на слезы её смотреть было мучительно невозможно, словно внутри что-то резали по живому, словно сама вот-вот расплачешься вместе с ней, не в силах объяснить, отчего именно.
- Так, Лада, быстро собралась и утерлась, - Ия, кажется, удивилась, как смело и твердо звучал ее голос, когда внутри все так трепетало, даже почти дрожало от неуверенности и волнения, - слышишь меня? - Девчонка, жалобно всхлипнув, притихла и подняла на любимую заплаканные глаза насыщенного, но мягкого карего цвета, и робко кивнула, словно ожидая дальнейших указаний к действиям. Ия замялась на миг, смущенная той нечеловеческой, скорее щенячьей доверчивостью, почти жалобной, что сквозила в том взгляде, и крепко обняла девушку, целуя в макушку.
- … Ничего не изменится, слышишь меня? Просто будем более осторожными, да? - И как она собирается устроить это самое “ничего не изменится”, хотелось бы знать?.. Врунья несчастная, себе самой поверь сперва. - Да, Ладушка?
Девушка вздрогнула, услышав столь странное обращение, и по неосознанной привычке оглянулась, словно ища глазами кого-то, кто услышит, кто отнимет у нее Ию за такую дерзость.