Из песни группы Placebo – “Bright Lights”]
А может быть, все это и не стоило слез?
Когда пыльные ступени бомбоубежища остались позади, когда позади осталась и Ия, отпустившая, наконец, девушку из своих объятий, и желтеющие уже кусты, столь удачно окружающие трансформаторную будку, Лада сделала большой круг по двору, зашла в дальний магазин, словно бы сосредоточенно выискивая что-то среди скудного ассортимента моющих средств, вышла, так ничего и не купив, и направилась спешным шагом домой. Низко надвинутая на лоб шляпка должна была скрыть раскрасневшееся лицо, все еще, наверное, припухшее и нездоровое. Легкие летние сумерки уже легли смутными очертаниями на улицу и двор, куда так некстати стекались постепенно молодые люди и девушки с круглыми нашивками Молодежной Дружины Нравственности на форменной одежде. Странно, но их, некоторые из которых были вовсе младше нее, Лада боялась, пожалуй, куда больше, чем даже комендантов ВПЖ – за непредсказуемость придирок, за мелочность и безжалостность выставляемых обвинений, за острую и чудовищно искреннюю приверженность Системе. А сейчас, когда лицо девушки, быть может, всё еще выдает её неблагонадежность, когда на душе и без них слишком неспокойно – какое уж там «неспокойно», буря бушует! – особенно. Хотя, что еще, кроме ухода в собственные мысли, может наложить на ее лицо эту жуткую маску безразличия ко всему происходящему вокруг? А, может быть, всё это действительно не то, ради чего стоило бы по-настоящему расстраиваться? Девушку словно бы грызло изнутри неведомое сомнение, что всё должно было (или могло было?) быть иначе, если поменять что-то внутри себя самой, а не во внешнем ее окружении… Интересно, не будь Ии, не будь они знакомы, не будь всех тех разговоров, что между ними успели произойти за это лето – как отреагировала бы она, Лада Карн, на вчерашнее известие о скором замужестве? Не случись покушения на Всеединого Управителя, снова зажегшего в ее сердце эту искру детских мечтаний о подвигах и героизме, о том, что можно прожить жизнь по-иному, - разве плакала бы она теперь? Не стань её сердце живым, разве огорчилась бы она? И стоят ли на самом деле её слез чьи-то решения, навязанные перемены, когда теперь внутри нее горит такой огонь, что сожжет на своем пути все неугодное ему?..
Да, разумеется, многому придется учиться заново. Лада знала и помнила, что доступ Ии в бомбоубежище скоро снова будет невозможен, что сама, вероятнее всего, переедет жить к Карлу, если его условия лучше ее (вряд ли уж они останутся жить впятером в двух комнатах, с родителями и Иной), или на новую квартиру, что выделяет Империя молодожёнам, но об этом девушка не имела пока ни малейшего понятия. Придется наверняка долго друг к другу притираться и привыкать, ездить другими путями на работу, менять весь ритм и образ жизни, редко видеть сестрёнку… Только что-то говорило ей, что всё это, оказывается, может быть отнюдь не самым важным, не решающим и не определяющим всю ее жизнь, говорило, что внутри себя девушка не имеет ни малейшего отношения к тому внешнему, что делает Система с её телом, что, там, внутри, огня уже не погасить. «Представь, что дело - в другом, не в том, чего у тебя нет, не в том, где и как тебя ограничивают, уничтожают и ломают, представь… что главное – другое, главное – то, что есть, что у тебя не отнять никакими запретами. Можешь?» Странное ощущение, что эти ее слова, горячо произнесенные девушкой так недавно, словно опередили каким-то удивительным образом события её же жизни – а она только теперь действительно смогла понять их смысл, словно кто-то другой говорил тогда ее губами. Сейчас эти слова показались ей несвоевременными, хотя и едва ли являлись таковыми на самом деле.
Свет фонарей во дворе сменился с бело-желтоватого на красный, оповещая Средних о приближающемся через тридцать минут комендантском часе, Лада нырнула в подъезд многоэтажки, здороваясь мимоходом с уткнувшейся в небольшой портативный телеэкран консьержкой и, дождавшись, когда затворятся за ней двери лифта, прильнула к стеклянной стене его кабины. Перед внутренним взором вопреки ее воле сонмом встали призраки ушедшего лета, живые глаза Ии (такой острый, режущий взгляд по сравнению с тем почти что мягким спокойствием, которое видит она в них теперь), скрытый испуг, недоверчивая благодарность… Призраки эти частенько посещали ее, особенно в этом, казалось бы, с детства привычном месте, но Ладе всё же было странно внезапно осознать, что именно она сделала тогда первый шаг навстречу этой девушке, без которой теперь не представляет собственной жизни ни в прошлом, ни в будущем. Странно, потому что сама она давным-давно привыкла считать себя таким же нелюдимым и запуганным человеком, как и все прочие Средние – такие, какими она привыкла видеть их каждый день… Девушка подумала, а что было бы, если бы в тот вечер она не подала соседке руку помощи – и едва не усмехнулась. Слишком часто что-то она стала задавать себе этот нелепый вопрос «а если бы?..» по любому поводу и почти что без него. И даже не потому, что всё именно так, как оно есть, и лишь так, но потому, что какая, расколоться Империи, разница, что было бы, если сейчас, имея то, что она имеет, она дерзнет назвать себя непонятным доселе словом «счастливая». Закрыв на несколько секунд лицо холодными с улицы ладонями, словно проверяя украдкой кончиками пальцев, спал ли нездоровый отек с век, Лада тихонько улыбнулась своим мыслям самыми лишь уголками губ: какое же это все-таки, оказывается, невероятное чудо – чувствовать, да и попросту даже ощущать в себе эту странную смену настроений и мыслей, кружащихся осенними листьями на ветру…
Освещенный красными огнями, Средний Сектор выглядел словно бы торжественно-мрачным, и зрелище это почему-то показалось Ладе как нельзя более подходящим к ее собственному настроению: переполненная решимостью, ей самой не вполне ясной, девушка словно подвела для себя какую-то невидимую черту – отныне она-внешняя не имеет никакого отношения к ней-внутренней. И ничто внешнее никогда и ни за что не посмеет погасить её внутреннего света.
***
Быть может, весь мир и впрямь сошел с ума, или только сам он, Пан, окончательно спятил – как тогда, когда не было электричества, и он позволил какому-то безумному фонтану, бьющему изнутри, одержать над собою верх. Нет, не «сам он», а как минимум они оба: Пан Вайнке и Алексис Брант. Тот странный восторг, который он испытал впервые под дождем на плацу, переросший со временем в глубокое восхищение, белую зависть и жгучее желание самому стать подобным, стать таким же… совершенным, как этот парень, - все это перемешивалось внутри мальчишки со злым осознанием реальной невозможности происходящего, давая в итоге лишь едкость и язвительность, каменной стеной отгораживающие его от Мастера.
Только тогда, на лестничной площадке, когда Алексис вдруг так жадно целовал его губы, эта его, Пана, установка внезапно дала трещину – и что теперь? Нет, Алексис всё-таки псих, причем псих, каких Империя не видывала! Потому что он настоящий даже будучи Высоким. Да, теперь в этом не оставалось сомнения: все взаправду, всерьез… «Тем страшнее» - хотелось сказать голосу здравого смысла, но мальчишка отбрасывал его, не стесняясь. Плевать. Сколько настоящих людей доводилось ему встречать за свои четырнадцать с половиной лет жизни - живущих, думающих, чувствующих?.. Пожалуй, что один только Марк. Ну и те, кого он видел, два раза в жизни побывав в подпольном баре, хотя их он не знал, и все они были раза в два, если не три старше него. Так вот, этот парень был настоящим. Был живым. И почему-то обратил свое внимание на несуразного Среднего.
Пану вдруг захотелось перемотать время назад и сделать всё иначе, изменить свою глупость, изменить себя – и тоже стать настоящим, и показать Бранту, что он тоже чего-то стоит, что он… не разочарует ожиданий Мастера. Просто не имеет на это права перед самим собой. Перемотать время и не говорить и половины тех глупых дерзостей, по-детски злых и непростительно слабых, не бросать ему в лицо обвинений, в которых он повинен только по факту их урожденного неравенства – Империя повинна, а не сам Алексис. Пан никогда не думал, что внутри человека может разом сосуществовать, взаимодействовать и бурлить такая уйма ощущений разом – или чувств, не приведи Империя вслух такое сказать. Разом проклиная себя последними словами и паря, окрыленный, в воздухе, возвращался он в общагу из парка, не веря себе, обдумывая и словно «перематывая» в голове каждое произнесенное Алексисом слово, каждую интонацию, каждый взгляд – ох уж этот взгляд, словно насквозь пронзающий раскаленной жердью от макушки до пальцев ног!