В те девять месяцев, что Низкая, чьё имя он так быстро забыл, вынашивала своё дитя, Грегор приходил иногда в клинику и наблюдал за ней с другими врачами, хотя это и не было его обязанностью или его учебным профилем. Входить с ней в контакт ему теперь было строжайше запрещено, да женщина и сама ни с кем почти не говорила – только с наблюдающим плод доктором Краушем, - а если говорила – то гордо и горько, жалея почему-то их, а не себя.
- Вы заберете её? – Удивительно просто спросила женщина на следующий после родов день. Она была еще бледнее обычного, и веснушки на ее щеках казались почему-то желтоватыми, словно капли дождя на тонкой газетной бумаге.
- Да, - отозвался доктор, не отрываясь от компьютера, на экране которого показывал Грегору какие-то абсолютно непонятные тому графики.
- А меня убьют? «Ликвидируют», это же у вас так называется, да?
- Да, ликвидируют.
- Спасибо, - прошептала она, - что я не годна жить по вашим правилам. Надеюсь, она больше моя дочь, чем Ваша. – В светло-серых глаза не было ни тени страха, только самая малая капля едва уловимой грусти (нет, не грусти, чего-то шире и даже, быть может, проще, для чего молодой рейдер не знал подходящего слова). Это был последний раз, когда Грегор видел черноволосую Низкую, и последнее, что она ему сказала.
А девчонка, рожденная из женского чрева, а не из лабораторной колбы, оказалась на удивление здоровой, только куда более крикливой и беспокойной, чем прочие младенцы, в чье эмбриональное развитие вмешивались по обыкновенным просьбам родителей. Грегор Мессель смотрел на ее сморщенное личико, на ее беспомощность и снова слышал голос той женщины с платком, стягивающем густые волосы: «Как такому юному мальчику хватает сил творить такие жестокости?»
Под предлогом того, что этот ребенок – его, девчонку передали Грегору Мессель, а самого его перевели из рейдерского отдела в пассивное наблюдение за Средним Сектором, со свободной передвижения, достойной пенсией, однако без права на апелляцию как минимум в обозримом будущем. Он назвал дочь Ией и почти возненавидел за свою сломанную жизнь и недостигнутые из-за ее появления цели. Первые три или четыре года он регулярно таскал ее на медицинские исследования, писал отчеты о её здоровье и составлял таблицу сравнительных анализов Ии и стандартного ребенка, выращенного в Центре Зачатия – начальство по-прежнему не питало интереса, как минимум открытого, ни к нему, ни к его нежданной дочери. Двадцатидвухлетний, полный энергии и амбиций, он делал все, что считал возможным и допустимым, чтобы не дать бывшему начальству забыть о своем существовании, поддерживал связь с теми четырьмя, кто оказался в той же ситуации, что и он сам, разбивался в лепешку, чтобы только продолжать делать хотя бы что-то, что смогло бы изменить его жалкое положение… А девочка все росла, и все явственнее в ее лице проявлялись черты не то Линды, не то Лилии, которое Грегору так сильно хотелось забыть. Иногда только едва слышимый внутренний голос нашептывал ему отчего-то, что в его нынешнем существовании, ставшим внезапно застойной лужей, виновата не девчонка и не та темноволосая женщина старше него на добрый десяток лет, имени которой он не помнил, но те, кто пустил его самого на расходный материал для своих экспериментов… Кто запер его в бетонной коробке жилой многоэтажки Среднего Сектора, запер - и забыл, как дети забывают пройденную игру или дочитанную книгу.
========== Глава 28 В поисках правды ==========
Проверки в школе постепенно сходили на нет, и происходило это, похоже, не только внешне, но и действительно изнутри – об этом Ия могла судить, во-первых, по тому, что коменданты все реже появлялись теперь молчаливыми наблюдателями на уроках, хотя и пребывали в учительской почти круглые сутки, а во-вторых, саму её словно постепенно и невзначай начали вдруг вводить в курс школьных дел более, чем когда-либо прежде. И так же, как ушедшим летом она внезапно узнала о существовании бомбоубежища, так и теперь постепенно начали все чаще всплывать какие-то, казалось бы, мелочи, по которым, однако, если вдуматься, можно было составить картинку куда более полную, чем Ия видела раньше. А узнала она, например, о том, что коменданты, прежде чем завершить свою работу, проверяли личные дела всех учеников и учителей на наличие заметок об административных нарушениях или эмоциональной нестабильности. Или, например, проверяли причины отсутствия и тех, и других на каких бы то ни было общественных мероприятиях за последние почти полгода. Или даже расспрашивали её саму, Ию Мессель о профессиональной деятельности её родителей – и это неожиданно показалось ей по-настоящему мерзко. Самая главная загвоздка была в том, что девушка даже не успела как следует подумать и понять, чего именно они хотят услышать от нее: что она знает о матери? Или насколько она в курсе текущих дел Грегора? Уж они-то сами точно были в курсе… Святая Империя, что может быть хуже, чем иметь отца-коменданта?.. Если всё это – тоже составляющая часть ее повышения, то и даром оно ей не сдалось, заберите назад. Да, как сообщил вчера директор школы, это действительно была последняя неделя Ии на должности младшего учителя, а со следующей она уже шла немного выше.
Только, думая об этом, вместо того, чтобы радоваться или гордиться, девушка каждый раз внутренне почти что содрогалась: неужто действительно вот так неблагонадежные и существуют в Системе, еще и продвигаясь по ней? Неужто те двое, кто попытался изменить существующий строй, тоже пробрались туда, на самый верх…как-то? Новости тогда заявляли, что покушение было совершено группировкой Средних, да Ия и сама не поверила бы, что террористы могли быть Высокими… Но как? Девушка вообще не очень представляла себе, как Средние могут оказаться (вот так взять и прийти, ага) в Высоком Секторе, а уж найти сам Дом Управления и проникнуть внутрь… Они должны были знать! Должны были четко представлять, кто где находится и куда идти, они должны были иметь какое-то отношение… Однако дальше этого момента девушка в своих размышлениях пробиться не могла. Или просто новости так бесцеремонно врут, а покушение было совершено на самом деле Высокими? Но зачем им? А Средние… Когда мальчишки из класса, в котором она училась, достигли возраста обряда Посвящения, в их рядах ходил одно время странный слух о том, будто единицы избранных в этот день имеют шанс попасть в Высокий Сектор, однако на каком основании такое возможно, никто не знал, - потому-то Ия никогда особенно не верила в подобного рода молву. Да и здесь, в школе, где теперь она преподавала, не случалось ни единого прецедента, чтобы мальчишку, прошедшего Обряд, выбрали для каких-то великих дел – да и для каких, разве Высокие когда-нибудь признают их годными (не говоря уж «достойными») оказаться в своей среде? Хотя ведь отец вечером в день покушения упоминал каких-то «приёмышей»… И так же, как девушке не хотелось думать о том, для чего могут быть нужными Империи Низкие, не очень-то светлые мысли шли и насчет якобы «избранных» Средних. А уж после покушения на жизнь Владыки – подавно.
Нет, что угодно, только не эксперименты. Уж лучше сразу смерть.
Было, однако, и кое-что еще помимо обещанного Ие повышения и школьных проверок, что заставляло девушку неважно спать по ночам: Фида Грэм из класса 3\1 пропала. Та самая по-взрослому красивая, темноволосая девочка тринадцати лет, которая так горячо убеждала недавно свою собеседницу, что «никто больше не узнает», перестала появляться в школе. Ребят из этого класса Ия знала неважно, лишь пару раз заменяя у них преподавателя по асексуальному воспитанию, но Фида тогда запомнилась ей закрытой и очень серьёзной, внимательно ловившей каждое её слово, устремив на учителя тёмные глаза. Теперь же её личного дела больше не было в общем архиве, и ребята шептались в коридорах школы, то и дело кидая по сторонам озабоченные взгляды – их Ия, семнадцатилетняя, но принадлежавшая тем не менее к лагерю учителей, успела поймать на себе не один и не два. На памяти девушки это был первый раз, когда подобное происходило с учениками её школы, и теперь она едва ли знала, как вести себя – казалось, холод внутри был похож на головокружение. А что, если Фида думала, будто именно тот разговор с Ией выдал её планы? От мысли о подобном девушку едва не замутило. Святая Империя сохрани, она не спасла её. Она не смогла бы её спасти. Кажется, ужас, острый и пронзительный, и не отпускающее чувство вины навалились на её плечи весом многотонной плиты.