И всё же это беспрестанное беспокойство, непрерывно борющееся внутри нее с леденящим отчаянием, Ия, наверное, могла бы назвать жадностью – жадностью до информации, коснувшись самого маленького краешка которой, уже невозможно было остаться спокойной, а главное – удовлетворенной имеющимися жалкими крохами. Разумеется, здравый смысл действительно твердил ей, что сделать тоже самое еще раз – и в этот раз сознательно против прошлой случайности – обстоятельства ей ни за что не позволят, как ни крути… Ноутбук отца, стоявший в его комнате, больше не давал покоя мыслям девушки, но ни одной хоть сколько-то здравой идеи о том, как снова добраться до его содержимого законно или хотя бы безнаказанно, упорно не приходило в ее голову.
Все эти дни, догадываясь, что совсем скоро свободного времени станет еще меньше, чем прежде, Ия не один час проводила в информационном фонде школы - кабинете электронных книг. Дома, в сети, доступ к большинству книг будет заблокирован, а здесь девушке приходилось изворачиваться, как только могла, чтобы история поиска выглядела как подборка работ по праву, обществознанию и тому минимуму истории, что был доступен человеку её социального статуса, - а на деле жадно выискивала информацию, настоящую информацию за десятками и сотнями страниц нравоучений, примитивных разъяснений и до одури скучных рассуждений о невозможности полноценной человеческой жизни вне Системы.
Найти что-то стоящее было сложно: детские адаптации девушка отмела сразу, а более серьезные работы, дозволенные к просмотру, можно было буквально пересчитать по пальцам. Вероятно, получив повышение, она сможет копнуть еще хоть чуточку глубже? И всё же, чтобы владеть информацией, нужно перечитать от корки до корки чуть ли не все написанное, невзирая ни на что, просто потому что иногда странные обмолвки встречаются даже у самых популярных авторов… По таким именно обмолвкам девушка узнала, например, что между собой Низкие («как писал один из очевидцев», - позвольте спросить, каких?) называют друг друга именами не в две или одну буквы, но куда длиннее, невзирая ни на какие положения Устава, или что однажды, шестнадцать лет назад, Средний получил четвертое кольцо (до этого, очевидно, уже имея три, что само по себе не могло не могло не вызывать целого ряда вопросов). Неужто эти слухи об «избранных» действительно правдивы? Нужно собраться с духом и спросить отца… Или даже рассказать ему о прошедшем разговоре с проверяющими… Вдруг его самого это заденет за живое?
Был, кроме того, и иной сюжет, немало заинтересовавший Ию, упоминание которого девушка нашла почему-то лишь в одном учебнике: девять лет назад, оказывается, произошел побег двух диких из лаборатории Высокого Сектора, куда они были привезены накануне утром после рейда в Низкий Сектор (и снова мороз по коже и уйма сопутствующих вопросов). Одного из них удалось захватить почти сразу же, другой попытался сесть в автомобиль, припаркованный возле места происшествия, но был тут же застрелен оставшимся в салоне ребенком, не растерявшись, выхватившим отцовское оружие из бардачка. Волосы слегка зашевелились на голове Ии Мессель от этого абзаца. Книга оказалась редкая, девушка, неплохо разбиравшаяся по долгу службы в разного рода литературе, прежде не встречала даже фамилии автора – вероятно, и попала она сюда случайно, если только возможны такого рода случайности. И, как бы ни пугали ее подобного рода статьи, остановиться было уже невозможно.
Эта жажда, пожалуй, и правда напоминала физическое желание пить или есть – не оставляющее сил ни на что другое. И собрать всю свою волю в кулак, чтобы быть безупречно собранной и бесстрастной, не бывало так сложно уже давно.
От пекарни до автобусной остановки, откуда Лада ехала теперь домой, ходу было от силы пять-семь минут, но, несмотря на усталость, она сама упросила Ию, «ненароком» ее встретившую после работы, пройти одной остановкой дальше.
- Знаешь, а я бы поехала туда… - шепот Лады, спешно курившей на ходу, был едва слышен Ие в шуме близкой дороги. Ни приветствия, ни глупых вопросов – сразу к делу, которое, видать, не одной Ие спать не дает по ночам. - Если бы только знала, куда. Третий, ты говорила, квартал?
- Четвертый. Глупая, даже не знаешь, куда. Загребли бы сразу, и что? – Эта горячность, столь внезапно открывшаяся в подруге в последнее время, одновременно умиляла и немало тревожила Ию, заставляя опасаться, не выкинет ли она чего необдуманного, что погубит её, похоронив разом все эти идеи, мечты и грёзы.
- Но… послушай, они же там делают… что-то. Что-то важное.
- Уже не делают. Не слышала? Вчера в ночных новостях говорили, что всех соратников тех преступников вычислили. – Странно было называть «теми преступниками» людей, которых ты куда более охотно назвала бы героями-мучениками, да ничего не попишешь, осторожность прежде всего. – Да и как? Куда идти, кого искать, с чего они вообще поверят и примут кого-то?
- Неужто… - Лада опустила глаза, - что ни делай, а Империя все равно сожрет всех и вся? И какая тогда разница, здесь быть или там, если все равно будешь растоптан?..
- «Какая разница» - дело твое. Думаешь, им двоим совсем не было разницы? По-моему, только мы сами устанавливаем цену… - Ия невзначай замолчала на полминуты, пропуская идущую в недоброй близости от девушек женщину лет сорока, потом продолжила еще тише, едва сдерживаясь, чтоб беспокойно не обернуться по сторонам, - …некоторым вещам и событиям, которые непосредственно нас касаются. И своей жизни тоже. Правда, думаешь, что нет никакой разницы, сделали бы они это или не сделали бы? Даже проиграв… Так ли сильно они проиграли, если заставили бурлить всю Империю? Если хоть кого-то, хоть двоих, нас с тобой заставили подумать… А ты опоздаешь на него, если не поспешишь, - прибавила она значительно громче, подталкивая подругу вперед. Та лишь кивнула и, не попрощавшись, легко побежала, придерживая шляпку, к уже открывшему двери автобусу. Какой же славной, нежной и красивой она была…
И какую же цену готова заплатить сама Ия за эти минуты? Какую цену готова заплатить за свою жизнь, если в её силах что-то изменить в этом проклятом мире?
***
Бинго! Святая Империя, да неужто хоть в этот раз мальчишка, наконец, понял все сказанные слова верно? Слишком уж очевидно изменилось что-то неуловимое в его лице, слишком уж непривычно он не нашел подходящей колкости в ответ. Только прошептал почти беззвучно что-то сродни «Прости» и пулей вылетел на лестницу. Догонять его Алексис не стал – пожалуй, им обоим стоит еще кое о чем подумать.
Удивительно, но после всего сказанного молодой человек не почувствовал себя ни слабым, ни униженным, ни каким еще неполноценным как ожидал, скорее даже наоборот – ощутил какую-то необычайную легкость… правда, уже под вечер, когда леденящий нервный узел внутри живота, наконец, развязался, дав вдохнуть полной грудью. Наверное, то, что Алексис ощущал внутри себя сейчас, наиболее близко можно было бы назвать любопытством. Да-да, простым любопытством о том, как же пойдут дела далее – спокойным, без истерии, но живым любопытством, заставляющим самого Мастера почувствовать себя немного придурком и почему-то махнуть на это рукой. И даже, наверное, закуривая сигарету на пороге распахнутой на кухне балконной двери, под уютные равно звук и запах жарящейся на сковороде картошки, он думал не о предстоящих завтра делах (а их намечалось действительно немало), но о происшедшем разговоре и едва ли не каждом слове, которое произнес… Странно, но конец мира не настал в один миг оттого, что на несколько минут он, Алексис Брант, показал вдруг, что может проявить слабость. Оттого, что он говорил со Средним на равных, и цель полностью оправдала средства. Непонятно было другое, а именно – почему эта слабость и весь происшедший разговор не ранят его самолюбие и не вызывают презрения к самому себе, и как вообще удалось мальчишке одним своим взглядом свести в нем на нет все эти такие ожидаемые и логичные чувства? И не потому ли вместо сломленной гордости он ощущает теперь спокойствие и легкость, что Пан, наконец, понял его правильно?..