А если бы эти последние дни были посвящены не сестре, но Ие – а малышки Ины вот так в один день не стало бы? А если Ии сейчас… Лада осознала вдруг, что не может – и никогда, наверное, не сможет разорвать себя и свою любовь между двумя этими людьми, не сможет поделиться надвое ради того, чтобы каждая из них получила равную половину ее сердца, ее внимания, ее заботы, ее тепла… Просто потому что каждой из них она готова отдать всё своё сердце целиком – и никогда не сможет. Мысль эта отчего-то до дрожи больно отозвалась в сознании девушки. Лада, конечно, и прежде понимала, сколь неправильной, не соответствующей нормам Устава была ее привязанность к сестре, но теперь, когда появилась Ия, когда появилось что-то куда более явно незаконное в ее поступках и мыслях… Осознание собственной безнадежности – вкупе с твердой уверенностью, что всё в своей жизни сейчас она делает абсолютно правильно – заставляли что-то внутри девушки сжаться. Потому что, несмотря на все страхи и сомнения, Лада ощущала почти что гордость за то, что творилось сейчас в ее душе. За несгибаемую уверенность, что правда на ее стороне. За всё то, что делало её человеком под холодным небом Империи.
***
Настроение было странное. Еще несколько дней поговорить с Мастером никак не удавалось – да Пан и не был уверен, что очень уж хотелось. Последний их разговор, произошедший на крыше Академии, произвел на него очень странное впечатление: с одной стороны, как-то больно кольнул, отвратительно вызывая чувство вины, с другой – почти что успокоил, так, что вина эта не поднимала в мальчике волну негодования, как то бывало обычно. Но разговор с Алексисом ему сейчас не очень-то представлялся – не то нужно было время что-то утрясти внутри себя, не то еще почему… Может, Алексису и самому не хотелось? Он ведь всегда находил возможность что-то сделать, если действительно того желал… Странно, но то, что Алексис оказался внезапно не безупречным, не идеальным, каким виделся прежде, не разочаровало Пана ни на каплю, только вызвало странную неловкость, словно смущение, за которое он теперь не знал, чем оправдаться. Словно влез куда-то значительно глубже, чем ему было положено (куда-то внутрь), а странное это смущение словно лишало его отныне права дерзить так же как прежде.
Может быть, Пан действительно многого не знает? Может быть, Высокие – как и Средние, о чем он сам не менее возмущенно говорил в июне Мастеру, - тоже не такие, какими заклеймили их в своем сознании Средние, а он, слепой, в упор не желает этого увидеть? Или Алексис Брант – лишь исключение из общей картины, именно такой, какую они себе и представляют?
Только, несмотря на все эти вопросы, после того разговора Пан словно отпустил всю свою неуверенность, свою нервозность и отдался течению жизни. Наконец, всё пошло правильно. Вряд ли он сам смог бы объяснить, что означают эти слова, просто словно кто-то шептал время от времени на ухо: «Всё хорошо». И всё было хорошо.
Стефа вернули через два дня, только был это не Стеф, а кто-то совсем другой. И прежде мало с кем, кроме брата, общавшийся, нынешний Стеф вовсе не замечал окружающих мальчишек, реагируя только на стоявшую перед ним фигуру Мастера или Наставника. Признаться, это было страшновато – словно он вовсе был не живым, а был заведенной куклой, которая будет работать, пока не сядет заряд, работать бездумно и монотонно. Или идеальным Средним с каменной маской на лице – таких Пану тоже доводилось видеть не раз, и они всегда вызывали в нем какое-то невольное напряжение, если не сказать отторжение.
Как и о Кире Ивличе, о Стефе Драй никто из кадетов ничего между собой не говорил. Наверное, держать язык за зубами, каким-то шестым чувством ощущая, когда это жизненно необходимо, - вот чему он научился в Высоком Секторе лучше всего. Алексиса Бранта это, правда, не касалось (хотя Алексиса Бранта почему-то вообще почти ничего из общепризнанных негласных правил не касалось), но в Среднем Секторе всегда можно было найти какие-никакие лазейки, чтобы обойти установленные правила, сделать или сказать чуть больше, чем было дозволено, и при этом не нарваться на неприятности. В Среднем Секторе был, в конце концов, Марк, с которым можно было говорить вообще обо всём, чём угодно, если найти для этого подходящее место, но здесь… Здесь, чтобы выжить, можно было быть лишь безупречным – и в этом Стеф превзошёл теперь их всех.
Кроме случая с братьями прояснилось и кое-что другое: Пан в какой-то момент поймал себя на том, что Ники вызывает у него ровно то же чувство, что и Антон Штоф – острую, резкую неприязнь, граничащую с каким-то почти животным страхом, не объяснимым никакой логикой. Словно резкая стена разделяла их как человека и не-человека, как живое и мертвое. Какое-то почти брезгливое отторжение, которому сам мальчишка не мог пока дать никакого рационального объяснения. Если в ситуации с Ники это еще можно было объяснить острым языком новичка (а Пан язвительностью одногруппников в свой адрес еще со школы был сыт по горло), то с Антоном… Дело, наверное, было даже не в нем – но в том, как очевидно он наблюдает за каждым движением соседа и в каких-то жутковатых тайнах, которые он так спокойно и хладнокровно хранит.
Почему именно теперь Пан вдруг никак не может привыкнуть к этому?
На занятие по рукопашному бою он шел как всегда неохотно, в мрачном расположении духа, и все слова поддержки, произносимые Колином (чья непрерывная болтовня мальчишке уже порядком надоела), казались сейчас не более чем пустым звуком. Колину-то легко говорить, он свой зачет получил еще в начале прошлой недели и теперь пришел просто посмотреть, справятся ли, наконец, Пан и Стеф. Вот ведь неймется человеку.
Сухие листья хрустели под ногами на еще сырой после вчерашнего дождя гравиевой дорожке, ведущей в спортивный комплекс Академии. Удивительно, как это внутреннее «всё хорошо» умудряется сочетаться с такой массой внешних неурядиц. Нет, не сочетаться, но уживаться вместе со всем тем, что происходит вокруг…
В пустом спортивном зале каждый их шаг отдавался гулким эхо. Тренировочный бой Алексиса со Стефом шел дольше обычного – прежде оба брата, подобно Пану, ни разу не показывали выдающихся результатов. Сейчас же Стеф двигался заметно четче и точнее, однако медленнее, – но, хотя одержать победы ему все равно пока не удалось, Мастер выглядел запыхавшимся. «В следующий раз – последняя попытка, Драй» - бросил ему Брант вместо прощания. Стеф лишь молча кивнул и направился к раздевалкам.
- Мастер, что с ним? – Коротко шепнул Пан, подойдя к Алексису, и находясь, наконец, на приличном от стоящего у стены Колина Кое расстоянии.
- Ничего, - качнул головой тот, ставя в ведомости зачета очередной прочерк напротив фамилии Драй.
- Его… Его просто стерли, его нет, ты разве не видишь? Что вы с ним сделали?
- “Мы”? Не лезь не в свои дела, Пан. Пожалуйста, - и снова в голосе Алексиса усталость затмевала эту неизменную сухую строгость.
- Да он…его же просто нет… - выдохнул мальчик, ужасаясь собственным словам и этому столь непривычному «пожалуйста», только что произнесенному Мастером.
- Я знаю, Пан. Я не слепой, - отозвался Алексис совсем тихо, - будет чудо, если он протянет до конца года; и пока еще не решено, прекращать ли эксперимент.
- Так это был эксперимент? Святая Империя, чудовища.
- Нет, не это. Послушай, Пан. Пусть Колин и на твоей стороне, но давай-ка твои одногруппники остановятся на идее «отношений банного листа», а? Того, что сейчас болтают или хотя бы думают Артур и Ники, более чем достаточно.
Сердце пропустило удар, и что-то внутри пребольно надорвалось.