- …ты их презираешь, да? Ну, отца там… - Пан вдруг понял, что за всё то время, что Алексис говорил, ему почему-то так ни разу и не хватило смелости взглянуть Высокому в лицо.
- А что мне с ними делать, любить? Да они меня первые за это в дурку сдадут. Или под суд. Отца, который засунул меня в кадетку в одиннадцать лет, не подумав спросить, чего я хочу? Спасибо, не в рейдеров… Матушку, которая скидывала меня на бестолковых воспитателей, чтоб прогуляться с другими светскими куклами по парку вечером? Или зануду Алберса, вечно толдычевшего, что дураком бы я был, пойди я в науку, а не в управление? Да плевать я хотел, если и они пекутся только о своём имени, мне не нужна их забота. - Спокойно отозвался Алексис, глубоко затянувшись, и, замерев на миг, выдохнул долгую струйку густого дыма. Пан, разумеется, никогда о том не говорил вслух, но оторвать взгляд от того, как он делает это, порой казалось вовсе невозможным, и каждое едва уловимое движение, о котором Алексис и сам, наверняка, никогда не задумывался, до одури очаровывало мальчишку.
- Можно? – Спросил внезапно даже для самого себя Средний, коснувшись едва начатой пачки, лежавшей возле руки Алексиса. На самом деле Пан никогда прежде не пробовал курить и догадывался, что сейчас, конечно, будет нелепо кашлять (как, по крайней мере, всегда говорилось о первых затяжках); он и сам едва ли мог объяснить этот странный порыв, но затянувшуюся паузу требовалось чем-то разбавить.
- Нет, - вдруг слабо качнул головой в ответ Мастер, накрывая пачку сигарет ладонью и прямо глядя в глаза удивленного Пана.
- Э? – Тот, казалось, ожидал любого ответа кроме того, что прозвучал теперь.
- Нет, нельзя, - холодно повторил Алексис, - еще не хватало, чтобы ты с моей подачи травился этой дрянью, - он снова невозмутимо затянулся, словно все сказанное его самого ни в коей мере не касалось, - тебе вообще сколько лет, с ума сошел?
- Я совершеннолетний! – Пан, казалось, клокотал внутри от нахлынувшего вдруг возмущения.
- Тебе еще даже пятнадцати нет, - вскинув брови, напомнил Мастер.
- Да иди ты, я прошел обряд, - бросил Пан, насупившись. Алексис тихо хохотнул, выдыхая очередную порцию дыма, потом вдруг скривился – видимо, недавний удар еще отзывался болью в его теле, - и стал меланхолично-серьезным, как всегда.
- Вон младшему Бергену, между прочим, новые легкие в декабре вставлять будут.
- Он разве курит?
- Не-а. - Флегматично пожал плечами Алексис. - Но должен же я был привести хоть какой-то аргумент, чтоб ты меня услышал, раз ты не признаешь авторитетов. На самом деле я сам с тринадцати начал, - чуть улыбнулся он, взглянув на Пана, и его едкий, самоуверенный тон заметно смягчился, - всё в той же самой Академии. С ума сойти, полжизни ей отдал… – Мягкая улыбка Алексиса (вернее, даже и сама его способность улыбаться) выглядела сейчас такой странной, а оттого будто еще более нереальной. Казалось, он был в этот момент таким живым и настоящим, таким ощутимо теплым в этой непривычной клетчатой рубашке вместо бледно-серого двубортного пиджака, что Пану не удалось даже рассердиться на него. Хотелось просто обнять его, чтобы не упустить ни единой частички этого тепла, закрыть глаза и забыть хоть на мгновенье, кем оба они являются.
========== Глава 32 На верном пути ==========
Мне бы только
Мой крошечный вклад внести,
За короткую жизнь сплести
Хотя бы ниточку шёлка…*
[*Из песни Flёur – «Шелкопряд»]
Заставить людей чувствовать.
Изнутри, а не снаружи, светом, а не насилием.
Что-то произошло только что там, меж четырех белых стен лазарета, что-то, чего вспять уже не повернуть, отчего Лада изменилась раз и навсегда… Но говорить об этом она явно не намерена – или даже боится об этом говорить, не желая бередить свежую рану. Не желая, очевидно, не то беспокоить, не то ранить тем же еще и её саму, Ию Мессель. Мысль эта не столько обидела девушку, сколько растревожила не на шутку, ведь прежде, кажется, абсолютно обо всём, даже самом безумном, Лада со всех ног мчалась поделиться именно с ней… Теперь же любимая словно убегала отчего-то сама, ища убежища у Ии, а вместе с тем и не желая рассказывать о своем страхе, словно страх этот напрямую был связан с ней, даже если речь при этом шла о младшей сестре Лады.
Путаясь в бурных потоках собственных чувств, Ия возвращалась домой озабоченная и задумчивая, а вместе с тем и словно окрыленная, находясь всё еще под впечатлением от жадных до света и жизни речей своей спутницы. Словно Лада явилась Ие тем судьёй и проповедником, который одобрил и благословил всё то, что еще так недавно девушка бы затоптала и выкорчевала с корнем внутри себя, заклеймив неправильным и больным. Теперь же бурной зеленью внутри нее распустился дивный сад эмоций, в котором было всё, абсолютно всё, начиная с отчаянной, не находящей выхода любви, продолжая тем заразительным и по-детски наивным стремлением Лады нести свет в этот серый мир и заканчивая стойкой убежденностью в собственной правоте, собственной человечности, пусть и незаконной, в противовес всем прочим ценностям, данным ей Святой Империей.
Мы живы, лишь пока ощущаем себя живыми. Но что же было тогда все предыдущие семнадцать лет, если прежде мы никогда этого не знали? И как можно снова стать никем, однажды почувствовав, что значит быть собой, быть настоящей, дышать полной грудью, даже будь оно запрещено?.. Удивительно, как пыльный и душный бункер бомбоубежища оказался для нее теперь символом абсолютной свободы в противовес тюрьме улиц и школьных классов. Только вот выйдя из этого бункера на свет, девушка раз и навсегда увидела весь мир совсем иным, совсем не тем, каким он казался ей всю жизнь… А разве можно снова закрыть глаза, увидев всё буйство красок, наполняющих каждый миг и каждый сантиметр этого мира? Разве можно добровольно стать снова слепой? Должен быть какой-то способ, какой-то план, как показать людям небо, синее небо, даже когда за черными тучами не видно этой ясной синевы, как раскрасить для всех и каждого эту серость, не загремев после того в сумасшедший дом…
Ия чувствовала, как тот теплый свет, что зажгла в ней Лада, наполняет её, словно тонкий сосуд, готовый вот-вот перелиться через край, заполнить всё вокруг неё. Да, эта идея, озвученная теперь Ладой, явно была ей куда больше по душе, чем все недавние почти фанатичные рассуждения девушки об Ивличе и Тароше (удивительно, сколько еще имен, быть может, куда более важных, они даже не знают, и как при этом цепляются за эти два) и о восстании. Здесь, по крайней мере, Ие виделось куда больше шансов на успех – ей виделся хоть какой-то шанс на успех – и сама она готова была принять самое что ни на есть непосредственное участие в осуществлении задуманного… Понять бы еще, как. На этот вопрос ответа у девушки пока еще не было.
Однако мысли, перетекшие плавно на тему все еще не менее насущного повышения, родили постепенно иной план, поражающий своей простотой и даже, кажется, практически полным отсутствием какого-либо риска. Назывался он «А не сыграть ли нам в наивную дуру?» и, в случае ее выигрыша, имел немалое количество позитивных сторон, в случае же поражения не приводил вообще ни к малейшим потерям – кроме разве что некоторого шанса выглядеть в глазах отца конченой идиоткой, да к этому разве привыкать? К пережитым сегодня сомнениям на почве прошедшей встречи с Ладой этот план отношения фактически не имел, однако в дальнейшем достигнутые результаты (если таковые будут иметься) могут оказаться весьма на руку ей самой, а то даже и им обеим. План заключался в курсе на плавное и ненавязчивое сближение с отцом и воплощен в жизнь был практически немедленно по возвращении домой.