- И те парни знали об этом?
- Нет. Они зашли так далеко, как не заходил, кажется, еще никто и никогда, но этого-то они и не учли. Даже те из них, кто успел уже освоиться в Высоком Секторе. Такие вещи не положено знать даже мне, но тут семья делает свое дело… Я удивлен, что Даниел знал куда больше, чем ему было положено. И при этом так смачно угодил в их западню, взяв этого треклятого Ивлича… - Наверное, это были скорее мысли вслух, чем те слова, которые кадет должен был услышать, но подумал об этом Алексис, когда было уже слишком поздно.
- Кир был таким же, как и мы, одним из нас, - голос Пана звучал взволнованно и горячо, - а то, что ты оказался с ним по разные стороны баррикад, не делает тебе ни капли чести…
- Да что ты говоришь? – Алексис не был сам уверен, задели ли его слова мальчишки или более разозлили. Умеет же он цепляться к словам… - А ты? Ты сам что, был с ним заодно? Какое право ты имеешь высказывать мне претензии, я, по-твоему, должен был бросаться грудью на его защиту, когда он пытался убить Всеединого? Даже если дойти до абсурда и отбросить все ранги, это уже как минимум преднамеренное убийство, Пан.
- Ты тогда не думал об этом, - губы мальчишки сжались в линию, - ты тогда даже не задумывался, что вы одинаковые. Кир был одним из непокорённых – одним из нас.
- Во-первых, да, Пан, да, разумеется, тогда я думал о чем-то совсем ином, и уж прости меня, но в этом тебе меня не упрекнуть. Когда посреди ночи тебя будят звонком, что один из твоих кадетов – террорист, прости, но я действительно думал о другом! А во-вторых, мы с ним не одинаковые и никогда не были такими – ни тогда, ни теперь. Так уж сложилось, что я рожден Высоким, а он – Средним, ставшим бунтарем. Мы те, кто мы есть, Пан. К счастью или к сожалению. И мы не всегда в силах это изменить, хотим мы того или нет.
- Всегда. – Недобро блеснули глаза мальчишки. – Если бы действительно захотели, то изменили бы. Просто всех всё устраивает, но они перед кем-то пытаются оправдаться. А ты боишься, да? – Злая досада слышалась в звенящем голосе Пана, садящемся время от времени до шёпота. - Тогда к чему это все было? Зачем ты меня и вообще всех нас, кадетов, вытащил из Среднего, если «мы не в силах ничего изменить»? Я человек, дикие все забери, что бы ни пыталась сделать из меня Империя, я человек, и я проклятый Средний – но я тебе ровня, и мы одинаковые. А ты просто боишься потерять свою власть из-за меня, да?
- Да, боюсь, - просто и спокойно отозвался Алексис.
- Да пошел ты…
- Боюсь втянуть тебя в ненужные проблемы и потерять власть, которая позволяет нам чуть больше, чем остальным, которая может стать нашим ключом к свободе,- продолжил он, все так же прямо глядя в глаза Среднего.
- Я тебе не верю, - прошептал Пан севшим вдруг голосом, отводя глаза, - и никогда не верил.
- Правильно, - что-то внутри, кажется, надорвалось от собственных слов, но ни один мускул на лице не дрогнул, - никому в Империи нельзя доверять, Пан.
Мальчишка сжал губы и неровно выдохнул, слишком очевидно пытаясь подавить бурлящую внутри бурю. Потом произнес, по-прежнему не глядя на Алексиса:
- Зачем ты так говоришь? Ты же не такой. Я же знаю, что ты не такой…
- Затем, что иногда лучше прикинуться мертвым, чтобы хищник прошел мимо тебя, если у тебя нет сил вступать с ним в равный поединок. Только ты оказался слишком живым даже перед лицом нашего хищника, и я не знаю теперь, как мне быть: прикидываться мертвым не желаешь ты, а вступить в схватку не дает здравый рассудок мне.
- «Здравый рассудок»… Лекс, опомнись! – Пан выразительно помахал ладонью перед самым его лицом. - Здравый рассудок давно уже отдыхает…
- Не зови меня Ле… - молодой человек осекся, заметив, как мальчишка картинно закатил глаза, и, мягко качнув головой, чуть уловимо улыбнулся. Бесполезно…
- Пф. У тебя это всё вообще в голове не отзывается разногласием правого и левого полушария?
- Чем? – Мастер взглянул на него с недоумением.
- Диссонансом, - коротко отозвался Пан, сам удивляясь, какие умные слова теперь знает, - ты всю жизнь стоишь на верхушке пирамиды и смотришь вниз, как людишки копошатся у ее подножья, боясь на тебя лишний раз взглянуть, а потом вдруг оказывается, что, если взглянут, тебе же самому только и будет худо, нет? Ты Высокий, Лекс, Высокий, так или иначе управляющий Системой, но на деле – дикий, не более, идущий ей же наперекор. Тебе самому мозг не сворачивает от этого в трубочку?
- Ммм… нет вроде, - неуверенно отозвался Мастер, пристально вглядываясь в лицо мальчика, - а, думаешь, должно?
- Думаю, должно, и еще как. Подумай об этом как-нибудь на досуге, может, поймешь что-нибудь новое… - Отчего-то в тоне мальчишки Алексис отчетливо услышал горькую, почти пренебрежительную обиду и непривычную, никогда прежде не пробивавшуюся усталость, - пойдем уже, «красные огни» на носу…
Значит, этот бесконечный поединок упрямства не из него одного высасывает все силы, а прятаться внутри себя Пан, такой вызывающе прямолинейный внешне, умеет, вероятно, куда лучше даже него самого, Алексиса Бранта, всю жизнь думающего о себе невесть что. Впервые в жизни молодой человек пожалел о том, что отчаянно не может не только выйти, но даже и выглянуть за рамки этой треклятой маски Мастера, давно уже приросшей ко всему его существу, не может извернуть свой мозг так, чтобы понять до конца всё то, о чем только что сказал ему мальчишка (сам, к слову говоря, не так-то часто способный адекватно оценивать собственную жизненную ситуацию)… И есть ли у него вообще хоть малейшая надежда выбраться из этой безумной трясины, затягивающей с каждым днем всё глубже и глубже их обоих?
Впервые за свои двадцать с половиной лет Алексис подумал о том, какой короткой на самом деле окажется, должно быть, его жизнь.
========== Глава 33 Будни ==========
Приехать к Ине в больницу еще раз до того, как девочку выпишут, Лада не смогла. Не смогла не физически, но морально, внутри себя. Написала сестре смс, что домашние дела навалились комом, и, закрыв глаза, тяжело выдохнула. Объяснить это было невозможно, простить себя – тоже непросто, но сделать девушка с собой ничего отчаянно не могла. Наверное, как-нибудь потом, попозже, все вернется на круги своя… Лада не очень-то в это верила, да и вообще старалась не думать – слишком уж страшными остались в ее памяти те минуты откровения в палате сестры, когда она поняла, что ровным счетом ничего не может сделать – никогда не сможет и это правильно, единственно возможно. Нырнув в работу и быт, она холила внутри себя иные мысли, куда более светлые, но не находящие пока что выхода – мысли о том, как сделать мир лучше и светлее в условиях, когда это невозможно. Только с каждым разом это ей тоже давалось все сложнее и сложнее: что бы она ни думала, какие бы варианты ни пыталась осуществить внутри своей головы, все они оказывались пустыми и невыполнимыми, слишком хорошими или слишком плохими, но неизменно провальными, касались ли они клиентов на работе, семьи или новоиспеченного мужа. А время шло, и Лада закрывалась внутри себя все сильнее – да и возможности что-то сделать у нее особенно не было, а может, не было сил. С Ией она пока не связывалась, объясняя это для себя отсутствием новостей и хоть сколько-то значимых событий, а быть пустословной после предыдущей встречи ей не хотелось.
Это все осень, говорила она себе, осень, проклятая, темная и холодная… Осень была, кажется, вообще идеальной причиной - а вместе с тем и отговоркой - для всех негативных настроений и моментов жизни теперь. Устала - осень, соскучилась - осень, не выспалась - осень, опять не получилось встретиться - тоже почему-то осень… Да, это время года и прежде имело над ней некоторую власть, будто высасывая силы, но сейчас девушка ощущала это давление еще сильнее, наверное, как никогда прежде. А ведь октябрь только начинался.
А начинался он, к слову сказать, с очередной неожиданной ВПЖ – сразу по возвращении с субботней молитвы (на которой ей так и не удалось перекинуться и парой слов с Ией, как и всегда теперь стоящей около четвертой колонны). Путь от молельного дома до квартиры занял несколько больше времени, чем обычно: сперва дорожная пробка, после они с Карлом заходили в супермаркет в честь начисленной обоим накануне зарплаты… А потом, подойдя с тяжелыми пакетами к двери, обнаружили там троих неизменных мужчин в форме с крупной собакой. Лада впервые задумалась о том, как сохраняют спокойствие они, вот так, например, прождав лишний час под дверью тех, кто должен был в ту же секунду после звонка впустить их внутрь хозяйничать в своем доме… Подумала – и едва не улыбнулась к собственному удивлению. Неужто то, что она почувствовала сейчас, называется жалостью? Жалостью – к комендантам ВПЖ? Было что-то удивительное в этом открытии, а главное – удивительно скрасившее невидимой улыбкой настроение во время не только самой проверки, но и грандиозной уборки после нее.