Того, что Пан просто был в Академии, просто видеть его почти каждый день, было уже, разумеется, совершенно недостаточно. Даже так, на уроках, встречаясь взглядом с его глазами время от времени, Алексис наравне с неизменно теплым спокойствием чувствовал и нечто иное, сродни злой беспомощности, к которой совершенно не был привычен и мириться с которой решительно не собирался. Хотя был ли у него выбор? Ведь рано или поздно оно должно было прийти – чувство жадной неудовлетворённости, недостаточности всего того, что он мог позволить себе, не имея на самом деле права даже думать о чем-то подобном…
Мастер еще раз обвел взглядом мальчишек перед собой, напряженных и сосредоточенных за работой, усилием воли заставляя себя не задерживаться на светловолосой голове возле окна. Ну и выкопал же он себе яму - воспитывать будущих внедренных, когда самому за собой следить надо куда внимательнее, чем в оба…
Четверо, уже четверо против шести, что были набраны изначально. И Даниел Оурман. А ведь прошло меньше полугода – из полных четырех… Этот вопрос, который в последнее время всё чаще закрадывался в голову Алексиса, который он так отчаянно гнал прочь, которого он так исступленно боялся, снова всплывает перед глазами, словно складываясь из капель уже начавшегося дождя на стекле: а потом? А дальше, Брант, что дальше? Что ты собираешься делать, какой твой план? Где твоя власть, где твоя сила, где твоя проклятая слава? Где всё то, что ты так холил и лелеял, если на самом деле оно не стоит и выеденного яйца перед лицом настоящей жизни, с которой ты так внезапно теперь не знаешь, что делать?
«Зачем ты меня и вообще всех нас, кадетов, вытащил из Среднего?»
Глаза его тогда были совсем зелеными, словно светящимися изнутри гневом и недоверием, так больно ранящим… И правда, зачем? Разве ты не знал с самого начала, что не быть ему очередным кадетом как и все прочие? И разве тогда ты мог себе представить, что всё зайдет так далеко?..
Самое страшное - это думать о том, что будет потом. И молчание, и непонимание, и вспышки тихой ревности время от времени – всё это меркло и тускнело на фоне одного лишь слова, ударом колокола вышибающего все прочие мысли… Что потом, что дальше? Что ты будешь делать, Алексис Брант, будь ты хоть трижды Мастером, но что ты будешь делать, когда однажды он спросит тебя об этом со всей своей убийственной прямотой? Что ты сможешь сделать, чтобы игра стоила свеч, чтобы этот мальчишка, что сидит теперь через одну пустую парту напротив тебя и так сосредоточен на своей работе, не ушел однажды раз и навсегда просто потому, что ты не оправдал – и никогда не смог бы оправдать – этого огромного, чистого ожидания, затаенного в лучистых глазах…
Да и надолго ли хватит тебя самого?..
Едва занятия закончились, Алексис вскочил за руль и умчался прочь, словно убегая сам от себя, и руки его мелко дрожали. Безумие. Ощущение действительно было сродни одержимости, когда все мысли, что с ними ни делай, все равно упорно вертятся вокруг одного, и их ничем и никак не направить в иное русло. Дома, в просторе трех одиноких комнат, обставленных стеклом, металлом и кожей, покоя он нашел не больше, чем в Академии. В поисках этого покоя и хотя бы какого-то душевного равновесия молодой человек сделал то невероятное, чего не делал уже сам не зная, с каких пор: отправился гулять. Оставил в гараже под домом свой автомобиль, сменил стандартную форму Мастера на по-прежнему непривычные (и ровно в той же мере удобные) светлую толстовку с капюшоном и черные джинсы, и отправился, послав куда подальше все свои дела, блуждать по улицам Высокого Сектора. Один. Бесцельно.
Ноги вели его сами, когда улица сменяла улицу, и шум центральных дорог понемногу стихал. В подступающих сумерках ветер волнами гнал туман, казавшийся рыхлым в свете фонарей и уличной иллюминации, что едва начала зажигаться. Алексис вдохнул сырой воздух так глубоко, как только позволяла грудная клетка, и привычно щёлкнул зажигалкой. Выходя из дома, молодой человек хотел, что бы вечерняя прохлада освежила его голову, хотел попросту подумать и разобраться во всем сумбуре, что так давно не давал сосредоточиться, но промозглая сырость лишь пробралась глубоко под одежду, а голова стала ужасающе пустой. Ничего не помогало - и ничего не хотелось.
Ложь.
Он остановился - едва не замер - подле ограждения автомобильного моста, по пешеходной зоне которого шел, и вгляделся в огни, мерцавшие всюду, куда ни кинь взгляд.
Ложь.
Даже если его холодный и так остро отточенный ум не мог понять всего происходящего - это очевидно. Очевидно, что от себя не убежать, как бы страшно ни было оставаться наедине с самим собой. И еще что он не хочет больше этого обжигающего льдом безграничного одиночества.
Снова ложь.
Алексис накинул капюшон на успевшие уже стать сырыми черные волосы и продолжил свой путь без цели. Одиночество здесь ни при чем - он просто хочет видеть подле себя одного-единственного, вполне конкретного человека - и всё остальное совершенно меркнет на фоне этого поистине нездорового желания.
“Видеть”.
(Святая Империя, как же много он курит!)
Чувствовать, касаться, слышать, как он постоянно пререкается, сверкая глазами, просто слышать его голос. Обнимать его. Целовать. И… Просто обладать им, полностью, всегда. Да только разве им можно обладать? Пф. Кто еще в чьей власти…
Дикие всё забери, вот тебе и “видеть”. Слов не хватало - не хватало даже и мыслей - чтобы самому почувствовать собственные эмоции. Только внутри от них все неизменно скручивалось в узел, болезненный и омерзительно приторный. Нет, невозможно, не с ним. С кем угодно другим, но не с ним. Внутри словно все восставало, кричало: “Быть того не может!”
Туман, казалось, светился в желтых бликах фонарей. Экран телефона показывал лишь половину восьмого вечера - и, разумеется, ни одного пропущенного вызова или непрочитанного сообщения.
“введите текст…”
“…отмена”.
Он не имеет права. Он не имеет права рисковать - в конце концов, кому, как ни ему самому знать, что любое сообщение действительно может быть прочитано, а звонок - прослушан. Он не имеет права, и всё, что остается, - лишь крепче сжать телефон в ладони, сжать зубы. В маленькой забегаловке-пиццерии на углу 9й и 24й улиц Алексис взял эспрессо, опускаясь на грязновато-белый угловой диван и в пол-уха слушая, о чем говорят люди вокруг, но внезапно их разговоры кажутся вмиг чем-то пустым и бессмысленным, а проблемы – высосанными из пальца. Мужчины как один о работе, женщины – о каких-то магазинах. Слава Империи, ему невозможно говорить вслух о том, что происходит в его голове. Телефон упорно молчал – а если бы и зазвонил? Кто, как не он, Алексис, первым устроил бы мальчишке взбучку за неосторожность? Хотелось усмехнуться, правда, смешно не было и в помине.
Словно читая мысли молодого человека, телефон, коротко пискнув, тотчас вспыхнул экраном: «1 новое сообщение».
Да чтоб тебя, Пан! Тянуло в равной мере смеяться и плакать.
=> «Я больше так не могу».
Ну вот, и ты туда же. Всё же, читать между строк – равно как и писать – удивительное искусство. Алексис лишь качнул головой.
<= «Ты всё можешь, ты сильный».
Хоть бы раз кто сказал эти слова ему, Алексису Бранту. А то уж слишком скоро он перестанет верить в них сам…
=> «А если не настолько?
Опять это твоё треклятое «а если»…
<= «Настолько».
Алексису ясно представилось, как мальчишка украдкой хмурится, недовольный его лаконичностью. Нет, они оба сильные именно настолько, что бы со всем справиться. Молодой человек устало выдохнул – оставаться не хотелось, уходить – тоже, особенно представляя предстоящий путь назад, шумную и неизменно душную подземку, которой он не пользовался, не считая тех двух вылазок в парк, уже так долго - с тех давних пор, как ознаменовал покупкой машины получение кольца Мастера в неполные восемнадцать лет.
Снова накинув капюшон, молодой человек вышел во влажный сумрак улицы.
========== Глава 35 Zweisamkeit* ==========