[*Нем. «Одиночество вдвоем»]
言葉の無い世界で僕等は愛を語*
[*Яп. «В мире без слов мы говорим о любви».
Из песни Okina Reika – Tsuki no Curse]
- …«Зеленый Лист»? Нет, не знаю такого. А в чем смысл? – Тонкая бежевая сигарета с золотой каёмочкой и каким-то сладковатым запахом тлела в пальцах Лады, тихо говорившей в окно по телефону. Гениальность идеи Ии вступить в эко-организацию до нее в упор не доходила и отчего-то начинала тихо раздражать, несмотря на то, сколь приятно и славно было слышать голос любимой девушки, ощущая её почти физическую близость. Даже удивительно, как много может значить такая, казалось бы, мелочь: сколько ни трави себе душу, что её нет рядом и никогда не будет (по-настоящему никогда), что больше всего на свете ты хочешь сейчас обнять ее… когда тебе вдруг придет смс с одним словом, одним, ты поймешь, что этого достаточно. То есть вообще, в принципе достаточно - чтобы жить. Чтобы закрыть глаза на эти неизбежные приступы жалости к себе самой и, вдохнув поглубже, продолжить двигаться дальше, осознавая, что больше, чем у тебя, нет на самом деле ни у кого. Ну, разве что у неё. И за эту пару минут, что длится ваш разговор, проходит целая жизнь, солнечное тепло которой дает заряд света еще на много-много дней, а то и недель вперед.
- …Смысл в озеленительных работах. Вы слышали о Парке Славы в двенадцатом квартале?
- Мм, кажется, что-то говорили в новостях время от времени.
- «Парк отдыха с пользой для тела и духа», такой, говорят, у него будет девиз. Свежий воздух для первого и, разумеется, неизменные ценности Святой Империи для последнего. Парк готовят к открытию будущей весной – посетителей пока не пускают, а рабочих рук не на все хватает, людей слишком мало. Да и не все возможно доделать зимой – не сажать же кусты в самые заморозки. Но «Зеленый Лист» все равно принимает активное участие – и сейчас, и потом, - и получает в ответ выставочный павильон для продвижения своих идей и донесения до граждан всякой важной и полезной информации. «Зеленый Лист», кстати, не единственные, кто в этом участвует, но про других я мало знаю.
Ага, так вот в чем дело – повод не только чаще видеться, но укрываться хоть иногда от лишних глаз в недостроенном парке. Что ж, а при таком раскладе, пожалуй, стоит задуматься всерьез, хоть и времени это будет отнимать наверняка немало. Озеленительные работы… Так и представляется картина маслом, как они с Ией, сгорбившись в каких-то кустах и канавах с горшками саженцев, втихаря строят великие планы по свержению Всеединого Владыки.
- Интересное предложение, Ия Мессель, - Лада едва сдержалась от распиравшего её смешка и улыбки, которую из окна второго этажа так легко было увидеть на улице в сгущавшихся сумерках, - есть, над чем подумать. Я Вам перезвоню в ближайшие дни по этому вопросу. Завтра, наверное. Спокойной ночи. И храни Империя грядущую встречу.
Девушка коснулась кнопки отключения звонка и несколько секунд смотрела зачарованно в еще яркий экран телефона, словно сама Ия была там, целиком, и этим последним взглядом можно было хотя бы ненадолго задержать её исчезновение. Телевизор монотонно бубнил что-то в противоположном конце кухни, нарабатывая положенную норму часов, по тротуару прямо перед окном двумя ровными потоками навстречу друг другу спешили домой после работы Средние…
Странное послевкусие разговора всё еще таяло где-то внутри девушки – вместе с горьковатым дымом карамельной сигареты; осенний воздух, влажный после дневного дождя, приятно холодил лицо. Да и мысли в голове ходили странные – о том, как это, оказывается, сладко и как жестоко, слишком жестоко - уметь любить и иметь возможность быть любимым… И при этом навсегда, от начала и до конца своей жизни быть обреченным на неизлечимое одиночество. Дело не в Империи – Империя подавляет и то, и другое ощущение (и, быть может, не так уж и во вред большинству), но дело в чем-то большем, до чего так непросто докопаться – в настоящем, глубоком осознании своей отдельности от каждого из этих людей. Как оказывается, таких разных и удивительных, что ты не знаешь даже, за какие такие благие дела жизнь подарила их тебе… Таких неповторимых, не знающих порой самих себя, не умеющих и до паники боящихся выражать что словами, что делами свои чувства и мысли. А ты можешь никогда в жизни их на самом деле не понять, просто потому что никогда не увидишь мира их глазами и не вдохнешь воздух их грудью, и никогда не влезешь в их голову, чтобы посмотреть сны и почувствовать их желания. Ты можешь только стоять рядом с ними, за невидимой стеной и просто - так просто! – осознавать абсолютную невозможность быть с ними единым целым. Никогда. Просто потому что каждый – единица, и, как ни складывай единицы, получится только множество. А два или три выйдет, только если эту несчастную единицу согнуть, скрутить, изломать и узлом завязать.
И не важно, что ей, Ладе Шински, это дала понять сестра, ведь все сказанное относится и ко всем другим людям, относится и к семье, и к Ие, и теперь, с самого момента осознания, до самого конца жизни, будет с ней, потому что повернуть назад, однажды что-то поняв, уже не выйдет. Горечь и легкость одновременно переполняли всё существо девушки, и мир казался таким новым, каким не был еще никогда прежде. Хотя нет, кому она говорит эти пафосные слова? Каждый день, прожитый после появления Ии в жизни Лады, стал новым и наполненным неповторимыми открытиями и истинами, доселе неведомыми ей. Даже если открытия эти оказывались порой столь сложными для понимания и еще более сложными для внутреннего согласия или хотя бы смирения. Потому что в каждом из них было что-то, что невозможно принять и равно невозможно отрицать. Ведь тогда - что тогда? Как тогда? Вот так - на всю жизнь, да? На всю жизнь с раненым сердцем?.. А если ей не хочется быть единицей – ни прямой, ни изогнутой? Да и множеством при этом быть не хочется тоже, довольно, достаточно за семнадцать лет… Было во всем этом какое-то странное противоречие, в котором выражалась, наверное, вся суть проблемы и непонимания, терзавших Ладу: почему и как, ощущая свою единичность, она не чувствует себя больше одинокой – и никогда не почувствует впредь так, как чувствовала раньше, не ощущая этой единичности? Как, будучи единственной во всем мире, она может быть сейчас не одна?
Да и как вообще «должно быть на самом деле»? Ответов на всё множество этих вопросов у Лады не было.
«А я всё равно буду нарушать все эти правила столько, сколько хватит сил, - слова эти, мантрой повторенные уже много-много раз, въелись, кажется, во всю её суть, - Ты только, пожалуйста, не переставай давать мне сил на всё это».
Да и гори оно всё. Была – не была.
«Телефонная книжка» => «Ия Мессель» => «Вызов»
…или ей просто хочется снова услышать голос любимой девушки?
- Ия, добрый вечер еще раз. Простите, я уже поздно?… - Святая Империя, она, кажется, и правда уже спит… Какой у нее милый сонный голос и как неловко будить её, наверняка уставшую после работы… Воображение мигом нарисовало Ию, встрепанную со сна, высовывающую из-под одеяла одну только руку в поисках телефона, затерявшегося возле подушки, и этот образ отчего-то ужасно смутил Ладу. Как та ситуация, когда она заваривала Ие лекарство на кухне, только ещё сильнее, пусть девушка и не могла найти логичного объяснения этому румянцу, вспыхнувшему вдруг на щеках. - Я хотела только сказать, что согласна работать с Вами вместе в «Зеленом Листе». Давайте завтра обсудим вопрос встречи с Роной Валтари?
- Угу…
- Еще раз простите! – И, смягчившись, словно касаясь губами её щеки. - Доброй ночи…
***
I am purity
They call me perverted*
[*Англ. «Я – чистота, они называют меня извращенным» (пер. автора)
Из песни группы Manic Street Preachers – “Faster”]
Удивительно, как один-единственный час пути на монорельсе и сам Средний Сектор с первых же минут превращают в сон все прошедшие в Высоком дни и недели. Ты просто однажды открываешь глаза на родной улице пятого квартала и абсолютно четко понимаешь, что всё, что происходило в твоей жизни в период с последнего дня здесь по нынешний момент, - не более чем греза, которой никак не возможно исполниться. Без тени смущения Пан мог бы сказать, что его всякий раз пугало это жуткое чувство.
Оказывается, имя будущей сестре родители уже почти выбрали: вариантом матери была Нэна, вариантом отца – Клоя. Идеи предложить Пану поучаствовать в выборе у них почему-то не возникло, так что он вдвойне порадовался, что вмешался так вовремя – и выбрал без малейших колебаний Клою, слишком уж «Нэна» смахивает на кличку для ручной обезьянки. Матушка, конечно, не согласилась с его ассоциацией, но выбор оспаривать не стала, хотя и качнула головой, мол, слишком уж мальчишечье какое-то имя, твердое как камень – и тут попала в точку, ведь именно это стало основным критерием для выбора, с точки зрения Пана. Лучше уж пусть девчонка будет камнем, чем ручной обезьянкой. В центр зачатия его, кстати, тоже затащили, но то, что он увидел в широкой колбе, заставило какой-то липкий ком подступить к горлу. После Обряда Посвящения, в общем-то, у него уже мало что могло вызвать подобную тошноту, но никаких приступов любви и нежности к увиденному недосуществу у мальчишки не возникло, хотя матушка уже во всю над ней ворковала.