- Да так… - неопределенно махнул рукой Пан, отчего-то раздосадованный ответом друга, - хотелось бы услышать из первых уст, как оно бывает.
- Не бывает «да так», когда речь идет о чем-то, что связано с непокорёнными. Даже тупо из праздного любопытства, так что колись, я же ответил, как мог. Надеюсь, и ты мне хочешь что-то сказать.
Каким-то невозможным усилием мальчишка заставил себя, наконец, взглянуть на бывшего соседа по парте, и слишком многое, кажется, тот прочел в этом взгляде.
- Опочки, - выдохнул Марк ошарашено вместо ожидаемой Паном мрачности, не отрывая своих темных глаз от отчаянных серо-зеленых напротив, полных такой безумной смесью чувств разом, что парнишке стало немного не по себе, - ты это серьезно? Я.. я правильно понял? Приёёём…
Тишина. Так вот в чём дело.
- Паааааан?… - и вот уже по физиономии Марка начала расплываться тщательно зажёвываемая, но всё же неумолимо ехидная мальчишечья улыбка.
- Молчи. – Выдохнул Пан; лицу стало вдруг ужасно жарко. - Убью.
========== Глава 36 Sehnsucht* ==========
[*Нем. «томление, страстное желание, устремление»]
‘cos without your love my life
Is nothing but this carnival of rust*
[*Англ. «…потому что без твоей любви моя жизнь – лишь карнавал тлена» (пер. автора)
Из песни группы Poets of the Fall – “Carnival of Rust”]
Своё восемнадцатилетие Ия встретила с надеждой в сердце, потому что сегодня они с Ладой должны были, наконец, увидеться. Не желая открывать глаз, пока не прозвонит будильник, до которого оставалось еще почти четверть часа, она лежала в постели, укрывшись одеялом до самого лба, и тихо улыбалась. Со дня их последнего телефонного разговора прошло уже больше недели, и это были, кажется, самые невыносимые дни в жизни Ии. Октябрь заливал дождями, работа засыпала домашними заданиями и отчетами, ВПЖ перевернула вверх дном всю квартиру, отец подцепил какую-то мерзкую простуду и четыре дня безвылазно хандрил дома – а Лада всё молчала. Встретиться с Роной на следующий же после их разговора день не удалось – как не удалось и после, и еще через один: то у одной, то у другой, то у третьей девушки вечно находились какие-то дела, не позволявшие вырваться на общее собрание «Зеленого Листа», а звонить друг другу снова так скоро и Ия, и, по всей видимости, Лада, уже побаивались.
Настроение металось как пожелтевший лист на осеннем ветру, взмывая до самых свободных высот над вершинами облезлых деревьев и падая в полные октябрьской грязи лужи по краю дороги. Если говорить кратко - всё было не так. Этого невозможно ни объяснить, ни передать какими бы то ни было словами – просто всё было не так, всё валилось из рук, вгоняя тем самым в отчаяние столь глубокое, что хотелось просто сесть и расплакаться. Словно внутри что-то трепетало, готовое вот-вот оборваться из-за одного неловкого касания, и почему-то было совершенно ясно, что тогда вообще весь мир рухнет как карточный домик, схлопнется – и назад уже будет не собрать, не сложить, не склеить… Всё было не так. Особенно она сама – не так, не там, не с теми… Чувство было, словно все тело ломит – с каждым часом без нее всё сильнее и сильнее, и от этого ощущения избавиться было невозможно ровным счетом никак, оно высасывало все силы, опустошало и изматывало – на пару с холодной осенью. И казалось, что можно отдать полжизни за короткий звонок, за минуту разговора, за одно прикосновение… Да что там, хоть всю жизнь. За то, чтобы хоть на минуту забыть о том, что невозможно, неисполнимо, недостижимо. Чтобы хоть на мгновение избавиться от этого отчаянного желания плакать, казалось бы, без каких бы то ни было на то оснований.
Ия любила ее жадно, тоскливо, не представляя уже своей жизни без нее. Она любила ее, потому что по-хорошему завидовала ей, хотела так во многом походить на нее, и завидовала оттого, как сильно любила. Порой девушке казалось, что она лишь спит, а все происходящее снится ей в одном каком-то мучительно сладком и долгом сне, и от мысли, что однажды она проснется, вернется в свой прошлый мир, девушке становилось не по себе. Она словно бы уже не разделяла себя и Ладу, не могла представить своей жизни без нее - как не могла и вспомнить, какой была сама прежде их встречи, как не могла поверить, что какая-то жизнь и впрямь существовала тогда… Дни, когда ее не было рядом, проплывали мимо в дымке лунатизма, в мутном сумраке существования; часы и минуты, что они проводили вместе, растягивались счастливой бесконечностью, в которой не существовало ничего, кроме этой любви, дружбы, нежности, кроме их единства, кроме неразделимого существования их двоих, становившихся одним целым, кроме этой истины, исключительно верной и ценной… Больше ей ничего не было нужно – это взаимопонимание стирало границы и с лихвой заполняло собой всю ту пустоту, что была негласно предписана каждому Среднему Уставом.
Без нее не было ничего: не было надежды, смысла, не было жизни, не было будущего, не было даже самой себя. Без нее не было ничего.
Жить от встречи до встречи было так мучительно, но и почти что сладко, жить, переполняясь тоской по тому, от чего на самом деле в жизни девушек есть лишь странная иллюзия, переполняясь предвкушением и счастьем проведенных вместе мгновений, сказанных и не сказанных слов, переполняясь почти что гордостью за собственные силу и стойкость, собственное мужество, какая бы мука за ним ни стояла, переполняясь глупой, ложной надеждой, что однажды всё будет хорошо…
Сегодня же утро обещало изменения, от которых в животе словно сладкой тревогой скручивался какой-то странный узел, с которым Ия никак не могла совладать, но сейчас у нее было еще пятнадцать минут, которые она могла целиком и полностью забрать себе, чтобы прочувствовать каждый миг этого странного предвкушения – нервного, волнительного, болезненного и счастливого одновременно. В прошлую субботу в молельном доме Ладу удалось увидеть только самым краешком глаза, она была с семьей и, кажется, Ию не увидела вовсе, отчего странная обида кольнула ту где-то внутри. Сегодня же они непременно увидятся (не просто увидят друг друга, но поговорят и, быть может, даже соприкоснутся хоть на мгновение пальцами в выходящей из молельного дома толпе) и потом, с Роной, тоже проведут вместе драгоценные минуты или даже часы…
Были, однако, и другие мысли в голове девушки, что странно примешивались к мыслям о Ладе - двадцать первого октября Ия каждый год отчего-то неизменно думала о матери. Думала о том, что же на самом деле произошло в этот день теперь вот уже восемнадцать лет назад, и по-прежнему не знала ответа, теряясь в догадках и домыслах. Думала о том, каково это было бы – поговорить с ней сейчас хотя бы раз? Смогла бы ли она рассказать хоть о чем-то, хотя бы самую малость того, что происходит в её жизни сейчас? Да и что ответила бы мама? Хотя, если трезво оглядеться вокруг, на ту же Ладу или на родителей своих первоклассников – разве у кого есть такие матери, с которыми можно вот так поговорить?.. Смешно же тешить себя надеждой, что она могла бы быть не такой, как отец, не такой, как прочие Средние кроме Лады, что она смогла бы понять всю эйфорию и весь мрак отчаяния её чувств. Смешно…
Говорят, у Низких день рождения – праздник, который всегда ждут и отмечают как что-то из ряда вон выходящее, словно ты всему миру сделал огромное одолжение, что явился на свет. Хотя у Низких вроде и само рождение на свет происходит иначе, в крови и муках, от которых порой даже умирают, так что, наверное, какая-то логика во всем этом тоже есть. В цивилизованной же части Империи на день рождения обычно не принято никаких пышных празднований, отвлекающих холодный рассудок, хотя пару приятных слов от родни дождаться можно. Если, конечно, отец не забудет о дате, как это случалось в их жизни уже не один раз.