Я сохраняю ровный темп, зная, что если поддамся порыву, то кончу слишком быстро. Но, находясь внутри Габриэллы, крепкая хватка ее тела в сочетании с ее скользким языком у меня во рту выбрасывает мой самоконтроль в окно. Двигаю бедрами немного быстрее, немного сильнее, и девушка ободряюще вцепляется руками в мою задницу. Наш поцелуй становится неистовым. Напряжение и жар скручиваются у основания моего позвоночника. Мои мышцы напрягаются, и я толкаюсь сильнее.
— Да, — выдыхает она мне в губы. — Не останавливайся.
Я приподнимаюсь на руках и обхватываю ее ногу рукой, открывая ее шире, погружаясь глубже. Она держит меня за запястья, цепляясь, заземляясь, пока я безжалостно вдавливаю ее в матрас.
Звезды взрываются у меня перед глазами, и мое освобождение вырывается на поверхность. Мои бедра устремляются вперед, замирают. Оргазм накатывает на меня безжалостными волнами. Я падаю на нее бесполезной кучей и зарываюсь лицом в ее шею.
— Боже милостивый, женщина. Ты станешь моей погибелью.
Ее глубокий смешок чертовски сексуален. Габриэлла обхватывает меня руками, и ее ноги делают то же самое на моих бедрах.
Я перекатываюсь на спину, увлекая ее за собой, и мне чертовски нравится, как она прижимается к моей груди — нос к моему горлу, волосы разметались по моему плечу, и ее теплое, сексуальное тело на моем.
В животе урчит.
— Черт, — говорю, улыбаясь, потому что, честно говоря, как я мог не улыбаться. Я голый в постели с женщиной, с которой никогда не думал, что у меня будет шанс. — Я так тебя и не накормил. — Шлепаю ее по заднице. — Давай, пойдем, поедим.
— Через минуту. — Она звучит более расслабленно, чем я когда-либо слышал от нее, и, черт возьми, если это не заставляет мою грудь раздуваться от мужской гордости.
Я целую ее в макушку и провожу пальцами по ее волосам.
— У тебя есть столько времени, сколько нужно.
Я серьезно. Даже если ей понадобится вечность.
ГЛАВА 21
Кингстон
Я просыпаюсь от ощущения, что Габриэлла бьется об меня.
Ее обнаженное тело влажное от пота, и девушка пинает простыню, как будто это монстр, держащий ее за лодыжки.
Прижимаюсь губами к ее уху.
— Эй, ш-ш-ш... — Я обнимаю ее за талию, лежа у нее за спиной. — Это всего лишь сон, Би.
Мой голос, кажется, заставляет ее только сильнее брыкаться.
— Габриэлла, проснись. — Я приподнимаюсь на локте и замечаю, что ее щеки надуты воздухом, словно та задерживает дыхание. Черт, она не дышит. Встаю на колени и переворачиваю ее на спину. — Дыши! — Моя кровь бешено несется по венам. Встряхиваю ее. — Проснись!
Девушка задыхается, и я перекатываю ее на бок, пока она пытается прокашляться и перевести дыхание. Габриэлла с хрипом втягивает воздух, и этот звук заставляет меня с облегчением упасть обратно на кровать.
— Ты в порядке?
Она садится и сбрасывает ноги с кровати. Ее обнаженная спина — силуэт в темной комнате.
— Плохой сон.
— Да, я так и подумал. И часто такое случается?
Девушка качает головой.
— Нет. До недавнего времени, нет.
Я хватаю бутылку холодной воды, которую принес раньше, когда мы ели хлопья, одетые только в нижнее белье. Смотрю на часы. Это было два часа назад.
Она выпивает холодную воду, затем ставит бутылку на прикроватный столик и откидывается на подушки.
— Хочешь поговорить об этом, — говорю я, глядя в потолок.
— Не совсем.
— Хорошо.
Тишина заполняет пространство между нами, и чувство неловкости просачивается внутрь, портя мое хорошее настроение. Смешивая с дерьмом мою надежду.
— Если ты снова заснешь, то утром можешь даже не вспомнить об этом.
Габриэлла перекатывается на бок, лицом ко мне.
— Поможешь мне забыть?
Сокрушительное удушье тянет за ребра, ощущение настолько болезненное, что должно быть достаточным предупреждением, чтобы направить меня в противоположную сторону. Сделать то, что лучше для Габриэллы, и отпустить ее. Навсегда исчезнуть из ее жизни.
Она хочет забыть и смотрит на меня так, будто я могу ей в этом помочь.
Встречаю ее на подушке, целую и касаюсь своими губами ее губ.
— Я был бы счастлив сделать это.
Но я боюсь, что заставляя ее забыть, скорее помогу вспомнить.
Габриэлла
Я выбираюсь из объятий Кингстона задолго до восхода солнца. Измученная ночными событиями в сочетании с одним дурацким кошмаром, устало прислоняю голову к окну на заднем сиденье такси, закрываю глаза и улыбаюсь.
В какой вселенной такая женщина, как я, может провести всю ночь обнаженной с таким мужчиной, как Кингстон?
Моя кожа все еще гудит от воспоминаний о его руках, а губы покалывает от его жестких поцелуев. Разгоряченная и немного болезненная во всех лучших местах, я хотела бы все еще оставаться в его постели и быть заключенной в его объятия.
Кингстон все еще спал, когда я уходила, и, не желая его будить, нежно поцеловала его в заросшую щетиной щеку и прошептала прощание. Может быть, мне следовало оставить записку?
Машина резко останавливается перед моим домом.
Я еле волочу ноги через передние ворота и направляюсь к двери.
— Габби?
Мои ноги замирают в большом вестибюле.
— Папа?
Он выходит из-за угла, одетый в костюм и пахнущий свежестью после душа. С чашкой кофе в одной руке оглядывает меня с ног до головы при ярком свете люстры. И хмурится.
— Я предполагал, что ты в клинике. — Его суровый взгляд становится глубже, когда он рассматривает мое платье, каблуки и беспорядочный узел волос на моей голове. — Вижу, что был неправ. — Его голос срывается от разочарования.
— Не совсем не прав. — Я направляюсь к лестнице. — Моя смена начинается через час.
— Господи, Габби... — бормочет он.
Я резко оборачиваюсь, поднявшись на несколько ступенек.
— Ты хочешь что-то сказать?
Всегда влиятельный генеральный директор, он задирает нос и умудряется смотреть на меня свысока, даже со своего места у подножия лестницы.
— У нас было соглашение.
— И я придерживаюсь его.
— Нет. — Отец хмурится, глядя на то место, где мое платье заканчивается на верхней части бедер, заставляя меня ерзать и хотеть потянуть за подол, но я отказываюсь доставлять ему удовольствие. — Не придерживаешься.
— Ты сказал, что я могу оставаться в Нью-Йорке столько, сколько захочу.
— Я сказал, что ты можешь остаться в Нью-Йорке, пока не поправишься.
— Сколько бы времени это ни заняло, — напоминаю я остальную часть нашего соглашения.
Он выдыхает и еще раз оглядывает мой сам за себя говорящий наряд для позорной утренней прогулки.
— Мне кажется, ты пришла в себя.
— Потому что я пошла на свидание? Думаешь, что из-за того, что у меня был секс, я выздоровела?
Отец съеживается от моих слов.
— Следи за своим языком. Я все еще твой отец.
— Ты всегда будешь моим отцом, но теперь я взрослая. Мне не нужен родитель.
Напряжение с его лица спадает.
— Наверное, ты права. Я слишком опекаю тебя с тех пор, как… ты знаешь.
— Знаю. Но я в порядке. — Воспоминания об улыбке Кингстона и эмоциях в его глазах, когда он смотрит на меня, заполняют мои мысли. — На самом деле, лучше, чем в порядке.
— О, да? — В голосе моего отца звучит надежда. — Кто-нибудь, кого я знаю? Это сын Тома Питерсона? Боже, он был неравнодушен к тебе в старшей школе.
Я внутренне хмурюсь, не желая, чтобы он видел мое разочарование. С тех пор, как произошел несчастный случай, папа хотел, чтобы я была тем человеком, которым была раньше, наслаждалась тем, что делала раньше, стерла ужас той ночи, продолжив с того места, где мы остановились. Он не понимает, что несчастный случай изменил меня навсегда. Что прежняя Габриэлла исчезла. Она никогда не вернется.