— Хэк! — рубанул его сбоку ребром ладони по шее сопящий сзади опер, в глазах поплыли радужные круги, и парень отключился.
Сидевший за столом следователь даванул кнопку под его крышкой, через секунду железная дверь с лязгом отворилась, и в её проеме возник хмурый сержант в камуфляже.
— В пятую его, — ткнул пальцем на валяющегося на полу Серегу следователь. — Пусть на досуге подумает.
— Слухаюсь, — пробубнил сержант, и они вместе с опером выволокли бесчувственное тело из допросной.
Очнулся Серега на холодном бетоне камеры и со стоном вполз на деревянный настил-шконку. Пощупал пальцами зубы (те ныли, но были целы), высморкнул из ноздрей на пол студенистую кровь, после чего осмотрелся.
Судя по виду, это была одиночка. Размером примерно два на три, с бетонным очком параши в углу, жестяной раковиной с медным краном рядом, с забранным сеткой, тускло горящим плафоном на низком потолке и небольшим, с решеткой, окошком.
Кряхтя, Серега встал, прошаркал кроссовками без шнурков к раковине и, отвернув кран, долго пил холодную, воняющую хлоркой воду. Потом ополоснул распухшее лицо, утерев его рукавом, вернулся назад, улегся на бок и забылся тяжелым сном, подтянув ноги к подбородку.
Где-то загремел гром, и Серега проснулся.
— Завтрак! — гавкнули из окошка откинутой внутрь из двери кормушки, и на неё брякнула алюминиевая кружка с пайкой черняшки.
Сиделец, морщась, встал, взял завтрак — кормушка закрылась. Хлеб он есть не стал (тупо ныла челюсть), а пахнущий соломой горячий чай выхлебал с удовольствием.
Где-то за дверью, в коридоре СИЗО, чуть слышалась музыка, за пыльным окошком камеры просматривался пятачок неба.
Сереге стало тоскливо, и его взгляд заблуждал по стенам, а потом остановился. Они все были в надписях и довольно интересных. «Федорков — козел», — выцарапал кто-то твердой рукой. «Здесь сидел Пистон», — сообщала другая, выполненная крупными каракулями, «Смерть активу и ментам!» — гласила очередная.
Начальника Стахановского угрозыска майора Федоркова Серега видел пару раз, и у братвы он носил кличку Гнус, поскольку брал взятки, крышевал и беспредельничал. Пистон был известный в округе вор и наркоман, не так давно убитый донецкой бригадой в Алчевске. Далее шел неприличный стишок и искусно выполненный рисунок голой девки, а справа от окошка полоснула по сердцу надпись «Прости, мама», выполненная затейливой вязью.
В этой жизни Серега Ионаш мало кого любил. Разве что мать и дядю.
Через пару лет после его рождения великая страна канула в Лету, а когда мальчишке исполнилось семь, при обвале в шахте погиб отец, и их семья, в которой была младшая сестренка, стала бедствовать. Зарплаты, которую получала работающая бухгалтером гороно мать, не хватало. Родня помогала как могла, но у самих тоже было негусто.
Выручал дядя. В один из своих приездов, спустя несколько месяцев после гибели отца, он устроил мать экономистом на фабрику, а крестника определил в городскую ДЮСШ — в секцию бокса. А ещё подарил пневматическую винтовку и преподал первый урок стрельбы, сказав при этом:
— Хорошо учись и занимайся спортом, Сергей. В этой жизни надо быть мужчиной и бойцом.
Что мальчишка хорошо запомнил.
В боксе он особых успехов не достиг, хотя к окончанию школы имел первый разряд, а вот стрелять из винтовки научился отменно, и это впоследствии здорово пригодилось.
Тогда дядя уже служил в Киеве и обещал племяннику помочь поступить в высшую школу милиции.
— А меня возьмут? — с надеждой спросил Серега.
— Все в твоих руках. Но нужно пройти армию.
Далее был год службы в бригаде ВДВ под Днепропетровском, где сержант Ионаш стал классным снайпером и утвердился в желании поступить в спецназ, как дядя, но после демобилизации крупно влип, что в корне изменило жизнь парня.
Тем майским вечером, спустя сутки после возвращения домой, навестившие друзья уговорили десантника отметить это событие в одном из городских ресторанов с традиционным названием «Донбасс», куда все и отправились. Заняв столик в главном зале и сделав заказ, для начала выпили за Серегино возвращение, потом за дружбу, вслед за тем потек душевный разговор — парни все были серьезные.
Тем временем посетителей в заведении становилось все больше, они приходили парами и компаниями, над столами потек сигаретный дым, бодрее забегали официанты. Затем в углу зала на таблетке эстрады возникла тройка лабухов с электроинструментами, выдав для поднятия тонуса гостей пару заводных песен. Они были встречены на ура, и далее последовала ламбада, притянувшая к эстраде несколько молодых пар, заколыхавшихся в бодром танце.