Слух о сем происшествии дошел до Кирилы Петровича. Он вышел из себя и хотел было войти в Дубровского (таковые подвиги были ему не в диковинку), но мысли его ума вскоре приняли другое направление.
Расхаживая тяжелыми шагами взад и вперед по зале, он взглянул нечаянно в окно и увидел у ворот остановившийся «мерседес»; маленький человек в драповом картузе и таком же пальто вышел из тачки и пошел во офис; Троекуров узнал заседателя Шабашкина и велел секьюрити его позвать. Через минуту Шабашкин уже стоял перед шефом, отвешивая с помощью двух охранников поклон за поклоном в ожидании приказаний.
— Здорово, как тебя там? Зачем пожаловал?
— Я еду в… ваше… высокопре… — начал Шабашкин, но Троекуров его не слышал:
— Как раз ты мне и нужен. Выпей водки и слушай.
Ласковый прием приятно изумлял заседателя.
— У меня кореш есть,- сказал Кирила Петрович, — мелкопархатый грубиян, я хочу у него хату отобрать.
Как ты на это думаешь?
— Нет человека — нет проблемы.
— Об этом рано.
— Тогда, коли есть какие документы или компромат, как говорится, — начал новую идею Шабашкин.
— Врешь, братэла, какие тебе документы, все, блин, сгорело у него в девяносто первом при пожаре, — вздохнул Троекуров.
— Тогда чего ж вам лучше? В таком случае, извольте действовать по законам, и без всякого сомнения получите ваше совершенное удовольствие, — просиял Шабашкин.
— Твой труд будет оплачен. — Кирила Петрович протянул царственную длань. Шабашкин хотел было поцаловать, но, боясь быть неправильно понятым, аккуратно рукопожал ея.
Ровно через две недели Дубровский получил повестку из суда с требованием немедленно предъявить ксерокопии документов, дающих право на владение жилплощадью и квитанции об уплате коммунальных услуг. Этого отродясь у Андрея Петровича не было и из общечеловеческого страха перед неизвестностью, он не придумал ничего лучшего, как послать судебного секретаря прямым текстом по телефону. «Назвался груздем — полезай в кузов», — гласит древняя милицейская мудрость. Были, были, затем, конечно, и неприятности с правоохранительными органами, и с представителями горкомунхоза, поскольку непреклонный Андрей Гаврилович всех посылал прямым текстом. Надо ли говорить, что кончилось все тем, что… февраля… года Дубровский ощутил себя бомжом. Его квартиру забрал себе Кирила Петрович Троекуров. На суде Андрей Гаврилович так симулировал сумасшествие, что не смог выйти из образа. Он кидался чернильницами и орал:
— Как! Не почитать церковь Божию! … При собаке!!!
Связанного ремнями, его привезли в квартиру ему не принадлежащую.
Шло время, а Дубровский не улучшался. Громкие призывы его на борьбу с лучшим другом человека повторялись все реже и реже, а затем и вовсе забылись. Андрей Гаврилович и сам начал забываться. Из дому не выходил, только подолгу задумывался и по-быстрому забывался.
Стараниями доброй соседки Егоровны в нем еле теплилась жизнь. Она была глуха и не слышала, что квартира теперь принадлежит Троекурову. Егоровна надеялась оформить уход за больным с правом наследования в дальнейшем квартиры. Правда, ей мешал прямой наследник Владимир, но она решила вызвать его к отцу, чтобы поухаживать и за ним.
Пора познакомить читателя с героем нашей повести. Владимир Дубровский воспитывался в школе милиции и выпущен был в чине сержанта. Отцу нечего было щадить для его приличного образования. Будучи расточителен и честолюбив, Владимир позволял себе роскошные прихоти на средства, изъятые у нарушителей порядка. Играл в карты и входил в долги, не заботясь и здесь о будущем подследственных и осужденных, которые будут эти долги возвращать, предвидя себе рано или поздно богатую невесту — мечту честной молодости.
Однажды вечером, когда несколько сержантов сидели у него в дежурке, развалившись на нарах и куря трофейную коноплю, шестерка Гриша подал ему донесение, коего надпись и печать тотчас поразили молодого человека. Он поспешно его распечатал и прочел следующее:
«Как чесная гражданка решилася золожить о здоровьи папеньки Дубровского. Ён очень плох, иногда заговаривается и увесь день спид как детя глупое, а в жывоте и смерти Бог волен. Егоровна».
«СПИД!»- ужаснулся Владимир, и в чем был побежал домой.
В прихожей его встретил старик высокого роста, бледный, худой, в кителе, в трусах и с диким браслетом на руке. «Отец!» — мелькнуло в голове.
— Здравствуй, Володька! — сказал старик слабым голосом, и Владимир с жаром обнял папу.
Колени старика подкосились и он бы упал, если бы сын не схватил его за китель.
— На хрена ты в колидор выперся? — сказала Андрею Гавриловичу Егоровна, — Еле живой, а туда же, куда и люди!
— Собака? — вздрогнул старик и впал в усыпление.
______________________________________________________________________
* - нелегкая солдатская служба, но нужная! (арм.)
** - тяжело в учении, легко в бою! (Сув.)
Глава II
«Где стол был,
щас там гроб стоит».
От доброхотливых соседей Владимир получил полную картину происшедшей трагедии. Рука его тянулась то и дело к табельному оружию — дубинке, но мысль о баллистической экспертизе сдерживала пылкие порывы юноши.
Между тем здоровье Андрея Гавриловича час от часу становилось худше. Владимир предвидел его скорое разрушение и не отходил от старика, впадшего в совершенное детство. Они весь день проводили в играх; таких, как морской бой, пятнашки, Что? Где? Когда? Бег (дистанция 100 м), плавание вольным стилем, подъем переворотом на перекладине, мини-футбол.
Квартира, между этим, уже вовсю принадлежала Троекурову. Шабашкин явился с поздравлениями и просьбою, когда назначить выселение и евроремонт. Кирила Петрович смутился. От природы он был не жлоб, желание мести завлекло его слишком далеко, тень совести его роптала. Он знал, в каком состоянии находится его противник, и победа не радовала его по-человечески. Он тяжело посмотрел на Шабашкина, ища к чему б придраться, но тот не провоцировал, и тогда Троекуров сказал сухо и официально:
— Пошел на @уй, не до тебя.
Шабашкин понимающе удалился, а Кирила Петрович, оставшись наедине стал расхаживать взад и вперед, насвистывая «Как упоительны в России вечера», что всегда означало в нем необыкновенное волнение мысли.
Наконец он вызвал машину, сам сел за руль и выехал со двора. Вскоре завидел он микрорайон Андрея Гавриловича и противуположные чувства наполнили душу его. Удовлетворенное мщение и любовь к недвижимости заглушали до некоторой степени чувства более благородные, но последние от быстрой езды восторжествовали. Он решился помириться со старым своим товарищем, уничтожить вещественные доказательства своего плебейства, возвратив Дубровскому его достояние. Облегчив душу сим благим намерением, Кирила Петрович нажал на газ, и въехал прямо под дверь подъезда Андрея Гавриловича, добив-таки последнего во дворе кота.
В это время больной сидел на кухне у окна и кушал гранулированный чай. Он узнал Кирилу Петровича и ужасное смятение изобразилось на живописном лице его: бордовый румянец заступил место обыкновенной сизости, глаза засверкали, в открывшемся рту блестнул зуб.
— БЕЗ СОБАКИ!.. — прохрипел он страшным голосом. Сын его, сидевший ту же за чисткой табельного оружия — дубинки, поднял голову и поражен был его состоянием. Больной указывал пальцем во двор с видом ужаса и гнева. Он торопливо подбирал полы своего кителя, собираясь встать с табуреток, приподнялся… и вдруг упал. Сын бросился к нему, старик лежал без чувств и без дыхания, паралич его ударил.
— Скорая! Скорая! — кричал в телефон Владимир.
— Кирила Петрович Троекуров! — сказал вошедший телохранитель. Владимир бросил на него, ставший с той минуты постоянным, ужасный взгляд: