— Saifo simore.
Раздаётся глухой щелчок. Подсвечник проваливается в стену, и тяжёлая каменная кладка бесшумно расступается, открывая тёмный проход в освещённую комнату.
Видение исчезает так же внезапно, как и появилось.
Я вздрогнула, возвращаясь в реальность, и без малейших колебаний повторила те же действия.
— Saifo simore.
Тот же щелчок. Стена бесшумно сдвинулась, открывая взору скрытое помещение.
Комната поразила меня с первого же взгляда. Это было сердце самой магии. Зелень повсюду: цветы в глиняных горшках, плющ, причудливо обвивающий полки до самого потолка, пучки трав, сушёных и свежих, развешанные под балками и наполнявшие воздух густым, терпким ароматом. Сотни свечей — толстых и тонких, алых, чёрных, ослепительно-белых — горели ровным, немигающим пламенем, не тая и не уменьшаясь. Магия—тут же подумала я. В центре стоял массивный котёл, из которого доносилось тихое, гипнотическое бульканье тёмной, почти чёрной жидкости. Рядом — стол, буквально уставленный ступками, причудливыми склянками, флаконами с переливающимися, живыми зельями. А в углу, словно островок спокойствия в этом море магии, стояло маленькое, но уютное ложе, заваленное мягкими подушками.
Я медленно подошла и опустилась на него, жестом приглашая Леаму сесть рядом. Она покорно подчинилась, опустившись на самый краешек, её ручки сложились на коленях в тугой, нервный замок.
Тишина тянулась невыносимо долго.
— Леама… — начала я, сама не зная, с каких слов подступиться к этой ране.
Она глубоко, с видимым усилием вдохнула и подняла на меня глаза — полные такой невысказанной, копившейся, быть может, веками боли, что у меня сжалось сердце.
— Вы… забрать их.
— Что? — Я не поняла. Отчаянно не хотела понимать. — Что я забрала?
— Мои крылья. — Её голос дрожал, но она заставила себя продолжать, глядя мне прямо в глаза. — Вы заключить со мной сделку… что я должна служить вам… всегда.
Я онемела. Воздух перестал поступать в лёгкие. Всегда.
— Но… зачем? — выдавила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Для чего тебе это было нужно?
Леама лишь бессильно пожала плечами, её губы болезненно дрогнули.
— Так положено. Если ненки заключать сделку с ведьмой, то крылья не летать, пока сделка не выполнена…
— Я… не помню этого, — прошептала я, и это прозвучало как самое жалкое оправдание.
Леама тихо кивнула, и её глаза стали пустыми, бездонными.
— Вы теперь многое не помнить, хозяйка.
Она сидела, сгорбившись, её маленькие ручки сжаты в крошечные, беспомощные кулачки на коленях. Взгляд упорно и безразлично упирался в пол, будто в трещинах на старых деревянных досках она пыталась найти ответы на все свои невысказанные вопросы.
— Хозяйка… — её голос снова дрогнул. — Вы должны понять… я не рассказать вам всего. На меня наложено заклятье молчания.
Я замерла, чувствуя, как что-то ледяное сжимает мне горло.
— Могу лишь сказать, что среди ненки и высших эльфов, или ведьм… существует особая иерархия.
Она наконец подняла на меня глаза, и в них была бездна принятия своей судьбы.
— Мы служить вам за ваши дары. И чтобы служить хорошо… чтобы не быть соблазна… хозяин часто накладывать чары на наши крылья. Связывать их магией.
Её пальцы непроизвольно, судорожно дёрнулись к спине, к тем самым крыльям, что теперь были не даром, а бременем, цепями.
— От этого мы не летать… пока не выполнить свой долг. Чтобы не обмануть. Чтобы не сбежать. Чтобы не предать.
Она сделала паузу, и в тишине прозвучали её самые страшные слова:
— Если мы нарушить клятву… крылья умирать. А ненки без крыльев…
Она не договорила, но я поняла. Поняла без слов.
— Тоже умирают, — тихо закончила я за неё.
Леама лишь кивнула, её губы снова болезненно дрогнули.
— Для нас это… самая высокая цена. — Прошептала она еле слышно. — Пока я не выполнить свой долг… заклятье не снять. И я не свободна.
Она испустила глубокий, пронизывающий вздох, и в этом звуке слышались годы немой покорности и смирения.
— Иногда… хозяева освобождать ненки… но это случаться редко.
— Ох… Леама, мне так жаль… — мой голос прервался, перехваченный комом слёз и стыда. Рука сама потянулась к её хрупкому плечу — прикоснуться, утешить, попросить прощения… но замерла на полпути. Как я могу касаться её после того, что я сделала? Как она вообще может выносить мой взгляд?
— Я… я совсем не помню, что за заклятье наложила. — Я сжала кулаки до боли, чувствуя, как слепой, бессильный гнев — не на неё, а на саму себя, на свою беспамятность — закипает где-то глубоко внутри. — Но если ты скажешь мне, как оно работает… я что-нибудь придумаю. Я найду способ. Я освобожу тебя. Клянусь.