Из чащи бесшумно вышел Карион. Он отряхнул с рукава невидимую пыль.
— Место чистое. Можно трапезничать, пока Терас не начал жевать кору с деревьев.
Мы принялись за еду. Простая пища казалась невероятно вкусной. Я ловила себя на том, что украдкой смотрю на Дорока, все так же сидящего на своем пне. Он отломил кусок лепешки и медленно жевал, его взгляд был обращен внутрь себя. И я снова подумала о фамильярах. О верности, которая не зависит от времени и силы. О союзе, который не так-то просто разорвать. И в глубине души, совсем тихо, зародилось крошечное, почти неслышное желание. Желание однажды тоже оказаться не одинокой.
С последними крошками лепешки, исчезнувшими с полотна, наша короткая передышка закончилась. Дорок молча встал с пня. Похоже пора было двигаться дальше.
Путь наш пролегал через густые заросли, где высокие деревья сплетались кронами, создавая подобие зеленого свода. Воздух, еще недавно наполненный ароматом хвои и земли, становился все тяжелее. Мы шли, уворачиваясь от цепких веток, как вдруг наше движение замерло по одному лишь негласному сигналу. Карион, шедший впереди, резко остановился и задрал голову, всматриваясь в солнечную высь, пробивавшуюся сквозь листву.
Мое сердце тут же ушло в пятки. Я сглотнула комок тревоги, представив в кронах затаившегося врага, тварь с когтями и желтыми глазами. Но вместо того, чтобы приготовиться к бою, Карион с совершенно невозмутимым видом отрастил длинные, острые когти и молниеносно взметнулся вверх по гладкому стволу здоровенного кедра.
— Что случилось? — прошептала я, поворачиваясь к рядом стоящему Терасу, судорожно сжимая в кармане рукоять своего кинжала.
Он глубоко вздохнул и широко улыбнулся.
— Орешки…
— Орешки? — не понимающе переспросила я, чувствуя, как напряжение начинает сменяться глупым недоумением.
— Да, — кивнул Терас, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — Карион обожает кедровые орешки. И если видит шишки в зоне досягаемости, то непременно набьет ими все карманы. Спорить тут бесполезно. Мы с Дороком уже привыкли.
Я повернулась к Леаме, и та точно так же, как и я, удивленно вскинула брови, явно не ожидая такого поворота событий.
Не прошло и пары минут, как он, как ни в чем не бывало, бесшумно спрыгнул на землю, деловито отряхнул руки, и мы, не проронив ни слова, продолжили свой путь. Лишь по едва слышному шелесту в его кармане можно было догадаться о добыче.
Пока мы шли, мне вдруг страшно захотелось развеять тишину и узнать что-то о своей спутнице. Я пристроилась к Леаме в шаг.
— Леама, расскажи мне о себе. То, что можно. Я ведь совсем ничего не знаю о тебе.
Она сначала немного напряглась, опустив взгляд, но затем ее лицо озарила тихая, немного грустная улыбка.
— Я сирота, Хозяйка. Родителей своих не знать. Жить при Звездном дворе, там работать на правителя Лурдана. Моргат забрать меня, и я заключить с ней сделку. Мне нечего рассказать, — она пожала хрупкими плечами. — Я носить корзины с грязным бельем, помогать на кухне. Когда Моргат привести меня в таверну, я стать счастливей. Не свободной, нет. Но у меня появиться более приятные дела.
Терас, чей слух, казалось, улавливал все, даже шепот листьев, тут же вклинился в разговор, подмигнув мне.
— Ой, вот здесь можно поподробнее! Что там за «приятные дела» у тебя были в таверне?
Я строго посмотрела на него, но он лишь сделал удивленное лицо.
— Что⁈ В этой таверне дарят любовь! Я могу же просто поинтересоваться!
Сбоку раздалось ядовитое ворчание Кариона.
— Не любовь. Там торгуют телами.
Терас махнул на него рукой, будто отгоняя назойливую муху.
— Ой, брось! Надо тебе всё испортить!
Но наш легкомысленный спор был резко прерван. Дорок, замер как вкопанный и медленно поднял руку, призывая к тишине.
— Тихо! — его голос прозвучал глухо и напряженно. — Чуете? Гнилью пахнет. Где-то рядом темный дух.
Карион мгновенно преобразился. Вся его расслабленность исчезла без следа. Он выпрямился, жадно втягивая воздух носом, как зверь, идущий по следу. Его глаза сузились, став полностью черными.
— Еще только вечер. Какого хрена темные повылазили так рано?
— Не знаю, — коротко бросил Дорок, обводя взглядом окружающую чащу. — Но прекращайте болтовню. Смотреть в оба!
Мы как по приказу разом замолчали. Воздух, и правда, стал более густым и сладковато-приторным, с явным оттенком разложения. Леама инстинктивно прижалась ко мне, и я почувствовала, как дрожит ее плечо. Я приобняла ее за хрупкие плечи, пытаясь передать хоть каплю уверенности, которой у самой не было. И в этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь тревожным стуком собственного сердца, мы двинулись дальше, насторожившись, готовые к встрече с неведомой тьмой.