Открыв глаза, я почувствовала, что нахожусь в чужом воспоминании, ощущая уверенные, почти резкие движения в моем теле, которые не могу контролировать. В руках — тяжелая деревянная ложка, которой я помешивала густое, пузырящееся варево в огромном котле. От него пахнет медью, полынью и свежескошенной травой. Внезапно сверкнула ослепительная вспышка синего пламени, озарив на мгновение комнату. В ее свете я увидела Леаму. Она сидела на низком табурете, вцепившись в его края тонкими пальцами, и смотрела на Моргат — на меня — с таким благоговейным ужасом, что у меня заныло сердце.
Я — Моргат — резко повернулась к ней. Голос звучал холодно и четко.
— Я выпью это зелье и произнесу заклинание. Оно откроет портал. Я займу место той… Непосвященной, в мире людей.
Леама попыталась что-то сказать, но я — Моргат — резко оборвала ее взглядом.
— Это необходимо. Миада не успокоится, пока не использует мою силу, чтобы сломать барьер между мирами. Она хочет впустить Тьму в оба мира. Спрятаться — единственный шанс, я оставлю непосвященной лишь крохи от моей магии, чтобы она смогла выжить здесь.
Я почувствовала, как внутри чужого тела нарастает тревога, но на лице не дрогнул ни один мускул.
— Тебе я запрещаю рассказывать что-либо этой Непосвященной. Пока. В твоих же интересах — помогать ей и сохранять мое тело в целости. Связующее заклятье между нами не снято. С моей гибелью умрешь и ты.
Лицо Леамы исказилось от страха и смятения.
— Но, Хозяйка… что вы делать в мире людей? — выдохнула она, и голос ее дрогнул.
И тут Моргат ухмыльнулась. Это был странный, почти человеческий жест — уставший, язвительный и лишенный прежнего высокомерия.
— Жить, Леама. Просто жить. Если я справлялась со всем, что на меня обрушивалось в этом мире, уж в мире людей как-нибудь справлюсь.
Она подошла к котлу, и ее профиль в отсветах пламени показался мне на мгновение не зловещим, а бесконечно усталым.
— Тем более, я наблюдала за этой Непосвященной. Она… не лишена стойкости. Если её схватят, или всё пойдет не по плану, иди к ведающей, она подскажет, что делать.
— Но, Хозяйка, это же может быть опасно! — проговорила Леама, и в ее глазах блеснули слезы.
Моргат повернулась к ней, и ее ухмылка стала шире, горькой и отчаянной.
— Ты не знаешь, на что способна Миада с Книгой Вечности. Но подумай, Леама… если уж я убегаю в мир людей, наверное, я это продумала. Иногда, чтобы выиграть войну, нужно сначала пережить поражение.
Она подняла ковш с дымящимся зельем. На один миг глаза ее встретились с моими — сквозь время, сквозь тела, сквозь пелену сна. И в них я увидела не злую ведьму, а загнанную в угол женщину, принявшую отчаянную ставку. И этой ставкой была — я.
Я проснулась от собственного глухого всхлипа. Сердце выбивало бешеный ритм. Утренний свет, пробивавшийся сквозь листву, казался неестественно ярким, а тихие звуки просыпающегося лагеря слишком громкими. Я лежала, уставившись в зеленый полог над головой, пытаясь перевести дух и отделить остатки сна от жуткой реальности.
Это не было простым воспоминанием. Это было послание. Объяснение. И… предупреждение.
Я медленно повернула голову. Рядом, свернувшись калачиком, все еще спала Леама. Та самая Леама, которая знала. Которая с самого начала знала всё и молчала, связанная страхом и заклятьем.
Но затем я вспомнила ее лицо во сне — завороженное, испуганное, преданное. Вспомнила ее искренний смех, ее заботу, ее дрожащую руку в моей в темном лесу. Она была такой же пешкой в этой игре, как и я. Загнанной в ловушку угрозой смерти.
Глаза Леамы дрогнули и открылись. Она встретилась со мной взглядом, и по тому, как они мгновенно округлились, наполнились паникой и виной, я поняла — она все видела. Она знала, что я знаю.
— Хозяйка… — прошептала она, и голос ее сорвался.
Я не стала ничего спрашивать. Не стала упрекать. Я просто смотрела на нее, позволяя ей видеть в моих глазах всю бурю — боль, непонимание, но и… прощение. Потому что иного выхода у нас не было. Мы были в одной лодке, прикованные к одной судьбе одной и той же ведьмой.
Я медленно поднялась, чувствуя, как затекшие мышцы ноют от холода земли. Воздух был свеж и прохладен. Дорок, дежуривший у потухшего костра, повернул ко мне голову. Его взгляд, всегда тяжелый и оценивающий, сегодня показался мне иным — в нем читалась тень той ночной уязвимости.
— Плохо спала? — спросил он, его голос был низким и разбитым, словно он и не смыкал глаз.