Он кивнул головой.
— Любимый! — Она поцеловала его и только сейчас вспомнила, что даже не спросила, как он провел время.
— А ты что видел?
— Ну, мне особенно похвастаться нечем. Я бродил по задворкам площади Сан-Марко, — начал он перечислять пункты своего пути, — там есть маленькие площади: Сан-Джильо, Сан-Анджело, пьяцетта Манина, — и умолк, решил не рассказывать о рисунках в этюднике, который, не замеченный Эвой, лежал на другом кресле.
Потом они говорили об отъезде в Канн. Анджей передал разговор с Альберти и все надеялся, что Эва вспомнит об этюднике.
Она не вспомнила.
XX
Большеглазая хозяйка «Флориды» улыбалась, прощаясь с Эвой и Анджеем:
— До свидания, синьора! До свидания, синьор!
— До свидания, до свидания, — отзывался Анджей, благодарил за уют и уверял, что в следующий свой приезд остановится только во «Флориде». Он искренне хотел еще когда-нибудь оказаться с чемоданом в руке перед прекрасной синьорой, которая так доброжелательно отнеслась к нему в тот первый, незабываемый день его приезда в Венецию.
Тепло простившись, Анджей и Эва шли знакомым путем к остановке трамвайчика около Ка д’Оро. Спустя минуту они уже стояли на палубе плывущего пароходика.
— Какая милая девушка, — сказала Эва, пытаясь за уходящими вдаль дворцами разглядеть их гостиницу.
— Я ее никогда не забуду, как не забуду мой первый день в Венеции. Она была свидетелем моего отчаяния, когда я бегал на вокзал, ожидая тебя.
— На Санта-Лючию? Смотри, она перед нами. Жалко, что мы летим самолетом.
— Так быстрее.
— У самолета нет того очарования. А мне хочется, чтобы все повторялось. Почему-то очень грустно, хочется плакать, не люблю прощаться. Комок в горле, словно уходит часть жизни. Знаешь, теперь и Большой канал, и станция Санта-Лючия, и стены, обросшие мхом, — все стало для меня дорогим и прекрасным. Почему я раньше этого не чувствовала? Анджей, скажи, я, может быть, прощаюсь с раем? — Она говорила отрывисто и нервно.
— Дорогая, я не хочу слышать таких слов. Все можно вернуть, кроме, разве, молодости. Ты наверняка еще не один раз побываешь в Венеции. Я, возможно, уже нет… Ладно, бросим эту печальную тему… Римская площадь, пора выходить. Через два часа будем в Ницце, а через три ты увидишь каннские пальмы.
— Я должна радоваться, вот сейчас я снова увижу что-то новое, а у меня как назло дурное настроение, какие-то грустные предчувствия.
— Почему?
— Здесь, в Венеции, будто закончилось мое «свадебное» путешествие. Так я мысленно назвала нашу поездку.
— Ты замечательно придумала, но почему закончилось?
— Не знаю.
— Мы еще несколько недель будем вместе. Впереди Канн!
— В Канне все будет иначе. Здесь мы были вдвоем, а там…
— Эва! — Он крепко сжал ее руку.
На Римской площади было много машин и автобусов. Эва только сейчас поняла, что в Венеции нет уличного транспорта. Город передвигался по воде. Однажды они даже видели «шествие» гондол с позолоченными гробами и венками из больших пальмовых листьев.
— Какой резкий переход! Стоило пересечь этот Большой канал — и уже мы в мире современности.
— Цивилизация, вонь бензина, масла, — отозвался Анджей. — Построили эту автостраду только для того, чтобы здесь останавливались лимузины богатых туристов. Хотя я зря ворчу, нам тоже придется воспользоваться этим нововведением, отсюда отъезжают автобусы в аэропорт.
Через полчаса они были уже в аэропорту Марко Поло. Скромный зал небольшого венецианского аэропорта не произвел на Эву впечатления. Но зато она с волнением поднималась по трапу на борт огромного лайнера. Там их встретил разноязычный говор, необычные костюмы стюардесс, их кокетливые шапочки, итальянская и французская пресса, чужая речь, льющаяся из мегафона.
— Анджей, для меня все здесь ново, — шепнула Эва, усевшись у окна. — Знаешь, я даже обрадовалась, когда услыхала информацию на английском языке. По-итальянски не поняла ни слова, а по-английски все. Наш полет будет проходить на высоте десяти тысяч метров, время полета — два часа, скорость — восемьдесят километров в час — Эва старалась подражать голосу диктора.
— Восемьсот, моя любимая.
— Ну да, конечно, сказали eight hundred.
— Ты молодец! Понимаешь по-английски, а это в Канне очень пригодится. На фестивале рабочий язык английский, на нем говорят чаще, чем на каком-нибудь другом.
Из иллюминатора видна была седая лагуна, на ней — парусные лодки, островки, буи, разбросанные по воде, как маленькие грибы, потом зеленые поля и миниатюрные, словно из детских кубиков, домики. Вскоре облака поглотили лайнер, внешний мир растаял во мгле…
Когда стюардессы начали развозить пластмассовые подносы с завтраком, Эва оживилась:
— Посмотри, как все красиво и удобно.
Анджея подмывало охладить ее пыл. После ее восторгов по поводу ювелирных магазинов Венеции он особенно был чуток ко всем ее некритическим высказываниям о так называемых «прелестях» нового для нее мира.
— Моя дорогая, на наших польских самолетах, которые летают за границу, все точно так же. А еда даже лучше.
— Я никогда нашими самолетами не летала. Но понимаю, что напоказ мы все делаем лучше…
В Ницце они быстро прошли проверку паспортов. У Эвы разбегались глаза: здесь совсем другая полиция, французские кепи и эмблемы, по-другому одеты стюардессы и совсем другие рекламы бюро путешествий и банков. Они вышли из здания аэропорта, и Эва, глядя на аккуратные цветники, на шеренги пальм с шаровидными султанами, зелень которых блестела в лучах солнца, словно их смазали маслом, восторженно шептала:
— Как тут красиво! И тепло. И воздух иной, чем в Венеции.
— Смотри, каким голубым небом приветствует тебя Ницца.
— Мы на Лазурном берегу, да? Я читала об этом в книжках, но никогда не верила, что увижу своими глазами. Как я тебе благодарна.
Он всегда неловко чувствовал себя, когда его благодарили, и быстро переводил разговор на другую тему.
— Идем к автобусу. Нам налево.
Автобус проезжал мимо известных дачных местечек, пляжей, старых гостиниц с повторяющимися названиями: «Савой», «Мирамар», «Бристоль», сумасшедших современных зданий с множеством террас, которые напоминали письменные столы с выдвинутыми ящиками, взбирался по серпантину, пронзая старые крутые улочки поселков, а Эва читала все новые надписи: Антиб, Биот, Вальбон…
— Не верится, что я здесь. Антиб… И об этом где-то читала, а может, в кино видела.
— Здесь постоянно меняется мода. То Ницца, то Монте-Карло, потом Ментона, Антиб, теперь Канн. В Канне проходят музыкальные конкурсы и кинофестивали, ралли… Я не люблю таких «заповедников» для снобов, что, впрочем, можно сказать и о нашем Сопоте, но в Канн мы едем именно в связи с фестивалем.
— Ты хочешь сказать, что мы приехали сюда только из-за меня? Но я ведь еще в Варшаве говорила, что не хочу никаких проб.
— Эва, если ты помнишь, я никогда тебя не уговаривал. Мы едем в Канн, чтобы и здесь быть вместе. А в Ницце, как ты знаешь, у меня две конференции, потом я буду свободен: мы будем гулять по городу и ходить на концерты. Я хочу, чтобы ты познакомилась с миром легкой музыки. А Якуб нам в этом поможет.
— Снова Якуб. Я боюсь таких людей.
Анджей громко рассмеялся:
— Якуб порядочный парень. Любит иногда прихвастнуть, и все. Кто сейчас без недостатков. Но он обязательный человек, это он устроил тебе приглашение.
— Для тебя, а не для меня старался. Он уже в Канне?
— Да, он должен был прилететь самолетом через Париж за несколько дней до нас. Я просил его заказать нам номер в скромной гостинице «Амироут». Сам он остановился в весьма респектабельном отеле «Савой».
— Ну да, это соответствует впечатлению, которое он производит: нечто среднее между снобом и аферистом.
— Эва, он обязан жить в такой гостинице, потому что будет встречаться с людьми, работать, приглашать различные ансамбли на гастроли в Польшу. Ко мне же никто не будет приходить, я — отдыхаю. Но у нашей гостиницы есть свое преимущество — она находится в настоящем французском районе.