Другое препятствие — безденежье. Оно теоретически было преодолимо, хотя Анджей не любил работать только ради денег. «Деньги пахнут» — считал он нужным исправить высказывание римского императора, которое уже много веков служило всем желающим «очистить» нечестно добытые деньги.
Многие его коллеги-художники едва сводили концы с концами, как и он, поэтому Анджей вынужден был держаться за место в институте. Но встречались и ловкие мазилы, которые, чтобы получить заказ, охотно обивали министерские пороги и приемные различных учреждений. Их деньги пахли подхалимством и банкетными встречами, на которых обмывались заказы, закупки или награждения на конкурсах.
А здесь, в Канне? Сколько он насмотрелся на дутых бизнесменов, на владельцев музыкальных фирм, на менеджеров, этих торгашей чужими талантами, а по существу невежд, одетых в цветные смокинги?
А кто такой Джордан, который уже несколько дней не выходит из головы? Что он значит без кошелька? Ноль. «Деньги дают возможности, благосостояние, — думал Анджей, — и всегда нужны. Никто от них не может избавиться». И именно теперь эти ненавистные бумажки ему особенно необходимы. Они живут в «Карлтоне», но на обед и ужин приходится ездить подальше от центра в дешевые бары и кафе. Нет денег на экскурсию в Ниццу, Монако или Антиб.
Анджей стоял перед зеркалом, брился и рассуждал:
— Физиономию уже не изменить, да и не в морщинах дело, но вот как быть с деньгами, чтобы не чувствовать себя бедным родственником. Ни поесть в ресторане на бульваре Круазетт, ни не дай бог пригласить кого-нибудь в гости… в «Карлтон». — Чаще всего сложные жизненные проблемы Анджей решал под жужжание бритвы. Он машинально натягивал пальцами кожу, смотрел в зеркало и думал…
Он знал, что пойдет туда, поэтому брился не утром, а после обеда, чтобы получше выглядеть.
Часть денег необходимо оставить в номере. Он возьмет с собой 1000 или 1200 франков. Эти деньги были предназначены на те две недели, которые они хотели, живя по-спартански, провести в Ницце, Марселе и на оставшиеся вернуться домой, а если удастся, даже съездить в Рим. Но о Риме Анджей пока не решался сказать Эве.
На сегодняшний день планы несколько изменились: Эва сама должна ехать, правда без него, и не в Рим, а в Париж. Он ни за что туда не поедет. Франков ему хватит всего на несколько дней, а ехать в Париж, чтобы пересесть из одного поезда в другой, — абсурд.
Он надел темный костюм, нацепил модную бабочку и был готов к выходу. Еще раз посмотрел на часы. Около четырех. Вот уже несколько дней Эва кончает работу в семь вечера, значит, в его распоряжении неполных три часа. Мало. Он достал бумагу и написал:
«Эвочка, может быть, приду поздно, не нервничай, жди меня терпеливо, пойдем вместе ужинать. Анджей».
От «Карлтона» до казино было метров двести, уже через несколько минут он стоял в игорном доме и сообщал свою фамилию.
— Одну минутку, мсье, — извинился работник казино и полез в огромную, занимающую всю стену картотеку.
«Проверяет, нет ли меня в черном списке. Это делается во всех казино». Анджей спокойно ждал результатов.
Служащий проверил и теперь улыбался с неслыханно услужливым обаянием, кивая лысой головой, — видимо, выражая огромную радость казино при появлении нового, не внесенного до сих пор в картотеку, посетителя.
— Прошу вас, мсье… — и он безошибочно произнес его славянскую фамилию.
Швейцар в голубой ливрее уже открывал перед ним бронзовые двери и, не глядя на показываемый ему входной билет, объявил:
— Мсье, — назвал он фамилию Анджея, — прошу вас.
— Спасибо, — буркнул Анджей и подумал: «Вот черт, какой вышколенный персонал. Когда это он успел услыхать или подсмотреть в паспорте мою фамилию? Это, наверное, шпик в ливрее».
Двери за ним захлопнулись. Реальный мир остался по ту сторону, призрачный мир встретил Анджея характерным, знакомым ему шелестом и тихим разговором. Со всех сторон долетал сухой шорох жетонов, словно где-то сгребали в кучу орехи.
Он прошел в глубину зала по мясистому, зеленому как трава ковру. За каждым столом, осажденным дряхлыми старцами, юношами, сгорбленными женщинами и очаровательными девушками, происходила почти религиозная церемония. Лица склонялись над святая святых, над золотоносной чашей счастья и надежды. Если кто-то глядел в сторону, все знали, что он только прикидывается равнодушным, слух же его максимально напряжен. Ухо ждет голоса крупье, который каждые несколько минут торжественно объявляет:
— Ставки сделаны, — и через минуту, — тройка, красное, нечет…
Лопатка крупье сгребает жетоны проигравших. Лишь кое-где остаются разбросанные островки счастья.
Анджей шел от стола к столу и слышал почти одни и те же цифры: «двадцать три», «двадцать», «чет», «пасс»…
«Двадцать, — усмехнулся он. — Столько лет Эве. Хорошо, что я не привел ее сюда, эта забава не для молодых девушек. Здесь есть особы ее возраста, но глаза у них уже затуманены, словно они загипнотизированы голосом крупье, движениями его руки, от которой зависит счастье».
— Двадцать, — услышал он снова.
«Возраст Эвы… Что это — хорошая примета, или предсказание поражения?»
Двадцатка находится в самом центре расчерченного зеленого сукна. Там же, в центре, и семнадцать. Они соседствуют по вертикали, и, если их соединить, они могут лечь в основу плана игры.
Он знал, что одни избегают ставить на числа в центре, другие ставят на небольшие числа, а кто-то предпочитает только большие.
Некоторые пытаются выиграть с помощью «теории вероятности», изучают «привычки» рулетки или силу броска крупье. Перед ними почти всегда лежит одно и то же количество жетонов. Такой игрок живет милостью рулетки, и после восьмичасового рабочего дня в казино он выносит отсюда несколько десятков добытых франков.
Бывают такие, что ставят хаотически и слепо верят в свою интуицию. Они постоянно меняют деньги на новые жетоны, проигрывают, меняют опять и составляют главный источник доходов казино. Но Анджей знал, что если кто-нибудь когда-нибудь выигрывал огромные суммы, то это были именно эти сумасшедшие. Счастливцы среди них встречались редко, но когда такой все-таки получал большой выигрыш, то сразу же начинал второй этап игры и беззаботно спускал все до нитки.
Раньше, приходя в казино, он сразу шел к кассам, покупал жетоны и начинал игру. Сегодня же, хотя время было ограничено, он решил сначала обойти все столы, чтобы попытаться интуитивно почувствовать, за каким из них ему может повезти. Он шел от одного стола к другому и глазами скорее художника, нежели игрока присматривался к лицам, искаженным гримасой ожидания, к глазам, прикованным к последним скачкам шарика, к рукам, по которым всегда можно узнать характер человека.
Вдруг он вздрогнул при виде рук, передвигающих жетоны по зеленому сукну. Изнеженные старческие пальцы с массивными перстнями казались кровожадно-хищными. Анджей взглянул в лицо мужчины — и был потрясен. Какое лицо! Если с этого человека снять смокинг и надеть на него зеленый мундир эсэсовца, он вполне мог бы оказаться врачом из концлагеря Маутхаузен, выбивавшим молотком у узников золотые зубы, которые потом отдавал переплавлять на толстые перстни и браслеты.
Может, это тот самый из лагеря, одержимый золотой лихорадкой, но тогда не было ни риска, ни азарта. Риск был уделом людей в полосатой лагерной одежде.
«Да, скорее всего, я не ошибаюсь, — подумал Анджей. — Рожа та же, и лапы те же, только тогда у него в руках был молоток, а сейчас лопатка для загребания жетонов».
Здесь, в казино, Анджей неожиданно подумал о себе, что он человек азартный. Правда, умеет владеть собой, сдержан, но, когда начиналась игра… А может, не игра, а борьба? Тогда он был способен на риск и всегда считал, что, если бы не эта его черта, ему давно бы не ходить по земле.
Он как-то рассказывал об этом Ренате. Поделился этим и с Эвой. Сейчас ему вспомнился один из его рассказов:
— Понимаешь, если бы я не рисковал, я бы не сидел сегодня рядом с тобой. Во время оккупации я спасался от немцев, испытывая судьбу, ставкой была жизнь, играл я не с шулерами, а с преступниками, убийцами, которых надо было перехитрить, победить спокойствием и мужеством. Я умер бы, как сотни других узников, если бы, подчиняясь приказу, работал целую смену в каменоломне с врубовым молотком в руках.