Артель крючников грузила мешки с зерном на лихтеры и баркасы. К гавани тяжелые мешки подвозили на больших телегах, по четверке коней на каждую. Там они останавливались близ судна, которому предназначался груз, задом к специально устроенным подмосткам. Двое грузчиков забирались на воз и скидывали сверху мешки на эти подмостки. Оттуда крючники принимали груз на плечи.
Как у них все ладно получалось! Чуть вертанет парень спиной - и мешок уже на загорбке, точнехонько в нужном положении, и грузчик мерными шагами топает с ним к судну, а навстречу ему, к телеге, спешит уже за очередным мешком другой крючник.
У грузового люка мешок, как живой, опрокидывался вперед. Специальный человек, назначенный в помощь крючникам, отвечал за то, чтобы мешки без задержки соскальзывали по желобу прямо в трюм. В трюме двое парней подхватывали едущий вниз мешок и, раскачав его как следует, забрасывали на самый верх штабеля.
Крючники непрерывной цепочкой тянулись от телеги к судну и обратно. Мы с отцом как раз проходили мимо, когда человек с аспидной доской в руках, стоявший в сторонке и отмечавший черточками число погруженных мешков, заорал вдруг:
- Пятнадцать!
Это означало, что крючники перенесли уже по пятнадцать мешков каждый. Из сундучка, стоявшего возле самой воды, учетчик достал бутылку и поднес каждому парню по стаканчику кюммеля. Затем людей на телеге и у желоба заменили другими, и началась следующая партия "по пятнадцать мешков на человека".
Некоторые суда стояли под выгрузкой. Из-за отлива их палубы оказались значительно ниже береговой кромки, и работа здесь была еще изнурительнее. Четыре человека, с натугой ворочая рукоятки судовой лебедки, поднимали груз на палубу. Затем двое других подтаскивали мешки и ящики к самому берегу, где первая четверка снова поднимала их наверх с помощью ворота и аккуратно укладывала на телеги.
Грохотали и визжали лебедки, то и дело слышались крики:
- Вира! Майна помалу! Майна, майна еще чуть!
Отец потянул меня за рукав. Глазеть было некогда: стрелки на церковных часах, возвышавшихся над крышами эльмсхорнских домов, подбирались уже к десяти.
Мы поспешили дальше вдоль гавани, к самому ее краю, где шумела судовая верфь. Она расположилась на небольшом полуострове, омываемом с трех сторон водами реки. Полуостров этот несколько возвышался над всей остальной гаванью, так что даже в самый высокий прилив вода не поднималась до стапелей [стапель - основание, на котором осуществляется сборка корпуса судна] и не могла унести с собой бревна и доски. Добрых две сотни человек трудились на этой верфи. Они таскали тяжелые балки, бегали взад и вперед с какими-то непонятными предметами в руках, стучали молотками, пилили, рубили. Шум стоял, хоть уши затыкай. Неразбериха полнейшая, никакого планового начала. Именно так мне тогда показалось. Потому как не представлял я еще по глупости, что такое мастер Маас и как он руководит верфью.
Там, где маленький полуостров примыкал к суше, на самом высоком месте верфи стоял дом герра Кремера. Белые стены, окрашенный в зеленое фахверковый каркас и мощная главная балка, несущая весь верхний этаж, украшенная четко выделяющейся на зеленом фоне позолоченной резьбой. И крыша из красной черепицы. У нас в Хорсте дома тоже были крашеные. Иначе в здешнем климате нельзя. Но такого сияющего великолепия мне видеть еще не доводилось.
Отец смущенно поглядел на свои большущие крестьянские руки. Но в этот самый момент начали бить часы на церковной башне, и это придало ему решимости, он отворил дверь.
То, что предстало нашим взорам после немыслимой роскоши фасада, казалось совершенно уму непостижимым. Мы стояли в маленькой холодной прихожей, выложенной красным кирпичом. Отец закрыл дверь, и помещение сразу погрузилось в потемки, потому что свет в него проникал лишь через расстекловку, украшавшую верхнюю часть дверей. Прихожая была совершенно пуста, одна только блестящая медная плевательница сиротливо притулилась в уголке. При открывании и закрывании двери звонил колокольчик. "Ну и ну"! хотел сказать я, но не успел: с последним звуком колокольчика в правой стене открылся лючок и из него высунулась очкастая рожа. Это был, как я выяснил после, бухгалтер Карстен, который начислял нам жалованье и поддерживал связь между верфью и конторой. Карстен испытующе смотрел на нас сквозь очки. Отец крутил в руках свою жесткую шляпу. Молчание показалось мне бесконечным. Наконец отец отважился:
- У меня письмо к герру Кремеру.
Карстен молча высунул руку через люк, и отец хотел уже было вложить в нее письмо, но тут вмещался я:
- Герр пастор сказал, что мы должны вручить письмо только лично герру Кремеру. Герр Кремер ждет нас.
Отцовская рука с письмом дернулась назад. Очень необычно было по тем временам, чтобы дети без спроса встревали в разговоры взрослых. Да и пастор Рухман насчет "вручить лично" тоже ничего не говорил. Но я-то чувствовал, что здесь решается моя судьба. Приличным оратором я за свою жизнь так никогда и не стал. Подобрать нужные слова для меня порой сущее мучение. И все-таки, когда дело доходило до крайности, мне как-то всегда удавалось сказать именно то, что нужно.
Какое-то мгновение отец и Карстен изумленно смотрели друг на друга. Потом лючок рывком задвинулся. Прихожая, освещаемая во время разговора светом из люка, снова погрузилась во мрак.
- Да-а-а-а, ну и парень! - протянул отец. И мы стали ждать.
Церковные часы пробили один раз. Мы ждали уже целых полчаса, но все оставалось по-прежнему. Отец все еще держал письмо в руке.
Вдруг лючок рывком раздвинулся, наружу высунулась очкастая голова Карстена.
- Входите.
Он указал ручкой на дверь, откуда шел аромат жаркого. Отец постучал.
- Открывайте, - крикнул Карстен вслед нам. Теперь мы очутились в длинном светлом коридоре. Свет лился сквозь большое окно в противоположном его конце и многочисленные застекленные двери.
Над первой дверью справа висела табличка "Контора". Отец постучал еще раз, и сразу несколько голосов откликнулись:
- Войдите.
Мы вошли в довольно большую комнату. Низкий потолок удерживался большими балками. Все было окрашено в белый цвет. У маленького окошка расположилось пять конторок, за которыми стояло пять писарей. Все они оторвались от своих толстых конторских книг и с интересом уставились на нас. За шестой конторкой стоял винтовой стул без спинки. На нем сидел герр Карстен и резкими рывками вращался вокруг своей оси, взвинчиваясь кверху, покуда не поднялся до такой высоты, чтобы можно было писать сидя. Ноги его смешно болтались в воздухе, но он быстренько отыскал для них опору на неподвижной треножной основе стула и, преисполненный важности, воззрился на нас с высоты своего сидения. Потом знакомой уже нам ручкой он указал на дверь с табличкой "Бюро".