Недавно доктор Мартенс дал мне почитать книгу писателя Достоевского. В ней я вычитал, что прежде у каторжников в Сибири особо строгим наказанием считалось перевозить на тачках песок из одного угла тюремного двора в другой. Очень возможно, что перекладывание штабелей, которым мы занимались, было и не столь бессмысленным, как перекатывание песка, но изощренность подобного рода определенно была и здесь. Без стертых в кровь плечей и отдавленных пальцев редко обходилось.
Конечно же мы, мальчишки, всегда искали случай превратить работу в развлечение, особенно если штабель был у самой реки и по возможности дальше от будки мастера Мааса. Ведь нам было всего по 15-16 лет, и помимо работы очень хотелось немного поиграть и посмеяться.
В один прекрасный летний день обстоятельства для нас сложились особенно благоприятно. Июньское солнышко выжимало из всех древесных пор смолистые ароматы. С лугов, что по другую сторону реки, доносилось ликующее пение жаворонков, пробуждающее в нас желание совершить что-нибудь этакое (помимо перекладывания досок, разумеется). Удобный случай для этого был налицо, потому как мастер Маас ушел в контору за новыми чертежами.
Я говорил уже, что верфь располагалась на полуострове. На месте, где мы работали, из речной тины торчали остатки палов - свай, к которым прежде крепились швартовы кораблей. Как частенько бывает у мальчишек, в наших головах внезапно родилась идея добраться до этих метров на десять удаленных от берега свай. А как? Навести мост, чего проще! Что мы за будущие плотники, если не решим такую пустяковую задачу? Сложили концами две доски и связали их по всем правилам искусства пеньковым тросом. Йохен Зицман с гордостью оглядывал плотницкий узел, намертво скрепивший доски.
После долгих усилий длинная доска была проложена с берега на сваи. С закатанными штанами, босиком, мы попробовали зайти чуть поглубже в ил, но сразу же провалились по самые бедра. И ноги, и штаны - все было в черной тине. Но нас это, конечно, не остановило.
Под возгласы "раз-два, взяли" и "а вот, пошла" связь между берегом и палами была наконец установлена. Доска сильно провисала под собственной тяжестью, но нас это не смущало.
- Только вот перейти, пожалуй, никто не сумеет, - сказал Йохен.
- Ну уж!
- А вот слабо тебе!
- А вот и нет!
Раз - и я уже на доске, босой, грязный, все штаны в тине. Пока стоял рядом, доска казалась широкой и прочной. Обман зрения! Узкая она, очень узкая и очень тонкая, и узел, завязанный Йохеном, вовсе не такой уж надежный. Но отступать поздно. Балансируя раскинутыми руками, я двинулся вперед. Сначала из-за провиса доски шел вниз. Я сразу же смекнул, что идти надо мелкими, семенящими шажками, иначе доска сильно раскачается. Ну вот, и до связки добрался, теперь начнется подъем. Шаг, другой, но что это? С каждым шагом доска сползает со сваи. Полвершка, еще полвершка...
- Эй, Ханнес, берегись! - тревожно заорали мне только что заходившиеся в задорных выкриках приятели.
Но беречься было уже поздно. Прогнувшаяся доска соскользнула с пала, я сделал немыслимое сальто и плюхнулся в тину почти у самой цели. Зловонное месиво забурлило и запузырилось вокруг. Рот, нос, глаза - все мгновенно залепило тиной. Но я ухватился за сваю и, высунув голову из черной каши, яростно помотал ею, чтобы стряхнуть грязь с лица. Одной ногой я осторожно попытался нащупать дно. Но тщетно.
На шум прибежали взрослые, и среди них мастер Маас. Он, видно, сразу понял, что его любимые ученички опять отмочили какую-то невероятную штуку. Несмотря на жалкое мое положение, это преисполнило меня гордости: вот, сам мастер Маас из-за меня бегом побежал.
- Эй, держись крепче!
Толстый трос шмякнулся перед моим носом в тину и снова забрызгал мне глаза грязью. Измазанными тиной руками я попытался протереть глаза. Безнадежное дело! Впрочем, нет, один глаз все же проморгался. Трос я, к счастью, разглядеть сумел и ухватился за него левой рукой. Правой я крепко обнимал сваю, потому как, отпусти я ее хоть чуть, сразу же ушел бы с головой в болото.
- Держись за трос! Раз-два, дернули!
Трое здоровенных плотников рванули трос на себя. Левую руку потянуло к берегу, правая все еще железной хваткой держалась за пал. Как известно, любая цепь рвется в самом слабом звене. Таким звеном оказалась на сей раз моя левая. Трос выскользнул у меня из руки, плотники кубарем полетели друг на друга, а мокрый грязный конец хлестнул по свежайшей, в сине-белую полосочку, сорочке мастера Мааса. Ни сюртука, ни жилета на нем в этот день из-за жары не было.
Несмотря на свое бедственное положение, я не выдержал и расхохотался. Рот сразу забило тиной. Теперь спасательную операцию возглавил Никель.
- Ханнес, мы придвинем к тебе доску. Лежи спокойно.
Длинная доска медленно поползла по тине; пичпайн [американская желтая южная сосна] первой категории. Дороговато обойдется мое спасение "Шюдеру и Кремеру". На доске лежал трос с петлей.
- Ханнес, - крикнул Никель, - просунь левую руку в петлю. Так, теперь держись за доску.
У любого терпящего бедствие мысли куцые, и выполнять он может в этот момент только короткие, четкие приказы. Никель оказался хорошим человековедом.
- Ханнес, - любому распоряжению в момент опасности должен предшествовать оклик, - отпускай пал и заползай на доску!
Никелю я верил безоглядно. Я отпустил сваю и обеими руками вцепился в кремеровский пичпайн первой категории. Парни из бригады Никеля медленно подтянули доску, а потом с помощью троса вытянули наконец меня на земную твердь.
Теперь команду снова принял Маас.
- Зицман идет с Фоссом к помпе. Никель достает доску.
Прямо в одежде я влез под кран большой помпы, которой на верфи качали воду, и Йохен с полчаса старательно поливал меня, почти до дна осушив колодец. Основную гадость кое-как смыли, но гнилостный дух от моих тряпок был все еще довольно густой.
Потом Маас отправил меня таскать брусья, покуда я не высохну окончательно, а затем снова не пропотею.